Лана Аверина

Ненадёжный признак

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Дизайнер обложки Takashiro @taka_mangaka

Дизайнер обложки Максим Гурбатов

© Лана Аверина, 2020

© Takashiro @taka_mangaka, дизайн обложки, 2020

© Максим Гурбатов, дизайн обложки, 2020

Инвизы: не совсем воображаемые, не всегда друзья. Они приходят, хотя их не зовут, и уходят не прощаясь. Невидимые партнёры по играм, какие иногда появляются у детей. Однако в отличие от безобидных фантазий эти существа несут реальную угрозу. Они обожают веселиться, но их «шалости» пугают тех, кого они выбрали мишенью своей дружбы. Противостоять им трудно, почти невозможно, но оружие против них, наконец, найдено. Теперь остаётся только правильно его применить, а это оказывается совсем не просто.

16+

ISBN 978-5-0051-0740-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

01. Служебная записка из дела номер NN, архив полиции Стокгольма

Господин комиссар,

довожу до вашего сведения, что закрытие дела о смерти Гуннара Кнудсена кажется мне преждевременным. Мои коллеги склоняются к выводу, что это было самоубийство, однако я считаю, что обстоятельства случившегося расследованы не до конца. В данный момент установлено, что молодой человек погиб вследствие падения с крыши дома, где он жил. Нам удалось выяснить, что Кнудсен вылез на крышу дома через чердачное окно, но зачем он это сделал, остаётся загадкой. Отсутствие понятного объяснения говорит в пользу версии самоубийства, с этим я согласен. Однако ни в доме погибшего, ни в его карманах мы не обнаружили никакой прощальной записки. Ни малейшего намёка на то, что он хотел добровольно уйти из жизни. Что касается эмоционального состояния Кнудсена, то, по свидетельству его семьи, в последнее время он пребывал в прекрасном расположении духа, более того, он собирался жениться. Его немногочисленные друзья и невеста также в один голос утверждают, что у Кнудсена не было причин прыгать с крыши. Наряду с этими противоречивыми фактами существует одна деталь, которая не даёт мне покоя. Я прибыл на место происшествия через двадцать минут после того, как тело Кнудсена было обнаружено. Его нашли соседи, пожилая супружеская пара, возвращавшаяся домой после вечерней прогулки. Кнудсен лежал на боку, левая рука вытянута вдоль тела, правая отведена под прямым углом, ладонь раскрыта и обращена вверх. На этой раскрытой ладони я увидел кусок обычного черничного пирога. Меня поразило, каким аккуратным он был: ровный треугольник, отрезанный острым ножом от большого пирога, и никаких крошек или растёкшейся начинки вокруг. Одним словом, вряд ли Кнудсен держал его в руке во время своего смертельного прыжка. Пирог выглядел, будто его осторожно положили на ладонь погибшего уже после его падения. Кто и зачем? Опрос супружеской пары ничего не дал, других свидетелей не нашлось. Пытаясь найти объяснение этому странному факту, я поговорил с родственниками Кнудсена. Разговор с родителями не прибавил ясности, а его сестра так расстроилась при упоминании о черничном пироге, что мы успокаивали её всем отделом. Если вынести черничный пирог за скобки, то самоубийство является наиболее правдоподобным объяснением произошедшему, однако из песни слов не выкинешь, и я прошу разрешения продолжить расследование.

Мортен Хольм,

инспектор полиции,

август 1940 года

02. Доктор Свантесон, Стокгольм

Я познакомился с Мичико в тот пасмурный апрельский день, когда в Королевском саду зацвела сакура. Когда-то здесь находился небольшой огород, где выращивали овощи для королевского стола, сейчас же на этом месте разбили парк, в котором всегда многолюдно. Пообедав неподалёку, я купил кофе в бумажном стакане, устроился на скамейке под деревьями и недолго там побездельничал, глазея на многочисленных туристов, снующих по аллее с камерами и зонтами. Небо хмурилось, но дождь так и не собрался. Допив кофе, я сел в трамвай и через десять минут уже открывал дверь в свой офис. На два часа была назначена встреча с новой пациенткой.

Она пришла минута в минуту, без опоздания. Миловидная девушка, юная, почти ребёнок. Когда тебе много лет, а мне очень много лет, так и тянет называть детьми людей моложе пятидесяти, но Мичико действительно выглядела немного по-детски. Круглолицая, темноглазая, в крупных очках с оправой из прозрачного пластика — всё чаще вижу такие на подростках с разноцветными, будто акварелью крашенными, волосами: видимо, это очередная новая мода — и на волосы, и на оправы. А ещё Мичико, несмотря на свою вполне современную одежду, неуловимо напоминала сувенирную куколку-кокэси: такая же миниатюрная и беззащитная.

Мне стало немного грустно от того, что ей понадобилась моя консультация. Когда видишь подобное создание, хочется верить, что уж у него-то, такого симпатичного, всё в порядке. Но ко мне не ходят те, у кого всё хорошо. Так что я предложил Мичико кресло напротив, а сам подтянул к себе анкету, которую она заполнила перед нашей встречей. Мичико Ёсикава, девятнадцать лет, направление от компании «Nomokar Inc», страховой полис — «Номокар Стандарт Плюс», твайс-инвиз процедура — с согласия родителя, регистрационный код Охотника (ого, да это ещё Лукас тогда охотился, давненько же это было), номо-имидж — копия прилагается. Понятно, классическая схема. Что ж, будем разбираться, как из неё, такой классической, теперь выбираться.

Я посмотрел на Мичико. Она смирно сидела в кресле, терпеливо ожидая, пока я закончу изучать её бумаги. Было легко представить её за школьной партой, но ещё легче — в шёлковом кимоно и на каминной полке. Зачем она здесь? У японских куколок не должно быть скелетов за их бамбуковыми ширмами, они мило улыбаются своими нарисованными губами, а розовые цветы в их гладких волосах никогда не вянут. Раньше я не вёл душеспасительных бесед с куклами и не был уверен, что у меня это получится. Но попробовать всё-таки придётся, так что я ободряюще улыбнулся девушке и спросил, давно ли она живёт в Стокгольме, нравится ли ей здесь, есть ли у неё семья.

Просторная, залитая солнцем комната с огромными окнами. Ряд стульев вдоль стены, в углу — детский низкий стол с бумагой и пластмассовым стаканом, набитым карандашами. Маленькая девочка подходит к столу, тянется к стакану, вытягивает из него карандаш. Стакан со стуком опрокидывается, деревянные палочки катятся в разные стороны, некоторые падают на пол. Девочка торопливо их подбирает, оглядываясь на человека, сидящего у стены. Это её отец. Он не отвечает на её взгляд, он смотрит в пространство перед собой. Девочка берёт лист бумаги, устраивается за столом и начинает рисовать. В комнату входит человек в зелёном халате, отец вскакивает и быстро подходит к нему. Девочка видит, что отец держит сцепленные руки за спиной, пальцы стиснуты добела. Врач что-то тихо говорит ему, отец вздрагивает и рук не разнимает, горбится, опускает голову. Так они стоят ещё немного, девочка отвлекается на свой рисунок, это портрет волшебника Хаула, только волосы у него совершенно белые, как будто седые. Когда она поднимает голову, врач уже ушёл, а отец по-прежнему стоит посреди комнаты. Она подходит к нему, он отворачивается, она забегает вперёд, чтобы увидеть его лицо, наконец ей это удаётся, его лицо красное и совершенно мокрое. Потом отец берёт девочку за руку, садится перед ней на корточки и говорит, что ей нужно ещё немного подождать, а потом они поедут домой. А мама уже дома, спрашивает девочка. Отец начинает часто моргать, но ничего не отвечает. Почему ты плачешь, спрашивает девочка. Отец трясёт головой, будто вода попала ему в уши или будто он щенок. Посмотри, какого Хаула я нарисовала, правда похож, спрашивает девочка, но отец отводит взгляд и не хочет смотреть. Она тянет его за руку, отцовская ладонь снова сжата в кулак, тогда она разжимает его пальцы по одному и пытается заставить взять рисунок. Помедлив, он принимает рисунок, наклоняется над ним, рассматривает, да, отлично получился. Папа, восклицает девочка огорчённо, ты испортил портрет Хаула, ты капнул на него водой! Извини, говорит отец, я нечаянно, и вытирает лицо рукой. Нарисуй теперь Тоторо, ты отлично рисуешь Тоторо, и мы поедем домой. К маме, спрашивает девочка. Нет, Мичико, отец почему-то говорит хрипло, как будто сейчас зима и он простужен, твоя мама умерла.

Честно говоря, на первой сессии мы не слишком с Мичико продвинулись. Она рассказала, что когда ей было пять лет, её матери не стало, что отец никак не мог оправиться от потери и полностью погрузился в свою работу, и что примерно в это же время у неё появился инвиз. Похоже, в тот день ей тоже не особенно хотелось об этом рассказывать, так что мы решили отложить разговор до следующего раза. Времени у нас было достаточно, потому что страховка класса «Стандарт Плюс» обеспечивает не три консультации, как базовый «Стандарт», а полугодичную терапию, по одной сессии еженедельно. Мы распрощались, и у меня была целая неделя на то, чтобы придумать, как построить наш разговор.

Мне много лет, я уже говорил об этом? Кажется, говорил, я нынче часто повторяюсь. Весной две тысячи восемнадцатого я не был слишком загружен работой. Строго говоря, Мичико являлась моим единственным пациентом. У «Nomokar Inc» есть и другие консультанты, а я у них что-то вроде живой легенды, привета из тех времён, когда номо-терапия делала свои первые шаги. Позволю себе заметить, шаги были на редкость неуклюжие, но что уж сейчас об этом. Теперь компания не слишком часто направляет ко мне своих клиентов, так что я постепенно отхожу от дел.

Перед нашей следующей встречей я решил снова перекусить в центре и заодно проведать аллею сакур в Королевском саду. Вообще-то там две аллеи, одна на солнечной стороне, а другая — на теневой. Когда я заходил туда на прошлой неделе, деревья в тени ещё спали, но сегодня и они зацвели. День был ясный, так что мне с трудом удалось найти свободное место на скамейке: казалось, весь Стокгольм решил полюбоваться на розовые облака, тяжело повисшие над землёй. Около меня сидел мальчик со своей мамой, и она его спросила, на что похожи цветущие деревья. Видимо, она ожидала романтичного сравнения вроде розовой пены или розовых кружев, но мальчик нехотя буркнул, что больше всего цветущая сакура похожа на сахарную вату на палочке. Или даже на попкорн, добавил он, подумав. Хотя попкорн розовым не бывает — по крайней мере, не бывал розовым раньше, сейчас уже, может, и придумали. Я улыбнулся мальчику и его маме, и отправился на трамвайную остановку.

В этот раз я был настроен решительно. Поэтому подождал, пока Мичико снова сядет напротив, раскрыл папку с её анкетой, достал копию номо-имиджа, положил её на стол перед собой и попросил Мичико рассказать про её инвиза. Девушка смотрела на кусочек картона, но видела ли она на нём то же, что и я, поручиться не могу. На меня с картонки смотрел белоголовый мальчишка лет семи, с белыми ресницами, светлыми глазами и лукавым выражением лица. Наверное, так в детстве выглядел волшебник Хаул из миядзаковского мультфильма, правда, Хаул не был альбиносом. Было видно, что мальчишка — тот ещё заводила, но возможно, я просто думаю о своём. Мичико всё ещё молчала, и тогда я спросил, как его зовут, хотя правильно было бы спросить, как его звали. Мичико подняла на меня глаза и ответила, что его зовут Одуванчик.

— Тс-с-с, Одуванчик, папа работает, — маленькая девочка осторожно ступает босыми ногами по гладким ясеневым доскам, но они всё равно тихонько поскрипывают. За ней по коридору со стенами из панелей из рисовой бумаги бесшумно крадётся мальчик чуть постарше. Дойдя до раздвижной двери, выкрашенной синим, они останавливаются. Девочка с трудом сдвигает дверь в сторону и заглядывает в мастерскую. Отец в свободных штанах, рубахе и фартуке стоит около своего рабочего стола, и, чуть наклонившись, рисует на листе бумаги.

— Пап… можно мы посидим у тебя тихо-претихо? Одуванчик хочет посмотреть, как ты рисуешь.

Отец оглядывается, коротко кивает, и снова возвращается к работе. Дети подходят ближе, вдвоём забираются в кресло около стола, долго там возятся, устраиваясь.

— Мичико, аккуратнее, ты качаешь стол, — отец бросает быстрый взгляд на набросок карандашом, прикреплённый к стене, и наносит мелкие светло-зелёные мазки в центре листа. Девочка смотрит, затаив дыхание. Сравнивает набросок и цветную работу. На листе нарисовано зеленоватое облачко, более тёмное по краям, бесформенное и даже отдалённо не напоминающее набросок.

— Подожди, Одуванчик, ты сейчас увидишь, мой папа умеет колдовать. Он сейчас наколдует нам… — девочка смотрит на набросок, прищуривается. — Домики. Папа наколдует нам узкую улицу, и старые домики с красными крышами, и белого кота, и…

— Мичико, ты качаешь стол.

Девочка затихает, и целых пять минут сидит, не шевелясь. Отец мешает гуашь на фарфоровом блюдце, добавляет белила. Широкой кистью наносит более щедрые мазки, около зеленоватого облачка появляется квадрат цвета охры с неровными краями. Девочка вылезает из кресла и направляется к книжным стеллажам у стены. Там она садится на пол, с нижней полки достаёт журнал с ярким рисунком и крупными иероглифами на обложке.

— Иди сюда, Одуванчик, посмотри, это всё мой папа нарисовал! Это манга про Синего Кролика. Видишь, здесь много картинок, их нужно смотреть одну за другой, и они будут складываться в историю. А ещё здесь есть подписи, видишь? Правда, я пока не умею их читать.

Мальчик подходит к ней, садится рядом, и они вместе листают мангу. Тем временем отец девочки подравнивает контуры дома и зелёного куста рядом с ним, берёт тонкую кисточку и начинает прорисовывать крышу, черепица к черепице, угловой скат, водосточную трубу. На подоконнике появляется цветочный ящик, кисть набирает густые белила и сажает пушистую кляксу рядом — будущего кота.

— Пап, Одуванчик говорит, ему нравится твой Синий Кролик!

— Да-да, Мичико, не отвлекай меня. Пожалуйста. Иди лучше поиграй в саду, ладно?

День клонится к вечеру. В мастерской на полу, около книжных стеллажей — горка раскрытых журналов. Тихо, только на полке равномерно тикают часы. Человек в фартуке всё ещё работает. Рисунок почти закончен, над крышами старых домов плывут белые облака, а где-то неподалёку как будто шумит море.

Рассказывая об отце, Мичико садилась прямее, иногда замолкала на полуслове, стараясь подобрать точное определение. Я не торопил её, наводящие вопросы тоже скоро перестали быть нужны. Ей хотелось поговорить о своём детстве.

Это известная, в общем-то, вещь: рассказывая о своей проблеме подробно, мы постепенно находим для неё решение. Мичико искала решение методично, и я не мог пожаловаться на недостаток информации. Судя по всему, дочь и отец были похожи друг на друга, и поэтому потерю любимого человека они компенсировали схожим образом: у Мичико появился инвиз, отец погрузился в работу. Однако через пару лет, когда Мичико пришла пора пойти в школу, выяснилось, что она панически боится общаться с другими детьми, а её инвиз не горит желанием помочь ей в этом. Напротив, он всячески её отговаривал, убеждая, что они оба могут прекрасно учиться, не выходя из дома.

— Лето перед школой было ужасным, — Мичико смотрела в окно за моей спиной. — Я без конца ссорилась то с отцом, то с Одуванчиком, который упрямился и не хотел даже слышать о школе. В конце концов отец решил проконсультироваться у детского психолога, а тот, узнав об Одуванчике, посоветовал не тянуть время и обращаться сразу в «Nomokar Inc».

Я вздохнул. Я мог представить себе этот разговор, как будто при нём присутствовал. Он был длинным и утомительным, а окончательный вердикт был не в пользу белоголового друга Мичико.

— Ненастоящий?! — девочка, сжав кулаки, наступает на отца. — Это ты ненастоящий! Это ты воображаемый! Да ты со мной почти не разговариваешь! «Мичико, не сейчас, Мичико, давай позже, Мичико, дай мне закончить»! А Одуванчик всё время рядом!

— Малышка, послушай меня, просто послушай, ладно? — отец берёт девочку за руку, пытается разжать маленькие пальцы, и у него это почти получается. — Одуванчик был с тобой всё это время, но сейчас нужно с ним попрощаться, понимаешь? Это только твоё воображение, ты же дочь художника, моя дочка, а значит — умеешь придумывать яркие образы. У некоторых людей есть такая необычная способность, они умеют оживлять свои фантазии. Это как мультфильм, который ты сама себе придумываешь и сама себе показываешь, понимаешь?

Девочка смотрит на отца недоверчиво. Поворачивается к белоголовому мальчику, который сидит с хмурым видом на полу неподалёку. Мальчик глядит на девочку, отрицательно качает головой, одними губами говорит «нет». Она переводит взгляд на отца.

— То есть Одуванчик — мультфильм в моей голове? — детский голос немного дрожит.

— Ну… — нельзя сказать, что отцовский голос звучит уверенно. — Вообще-то такие существа называются инвизами. Нет ничего плохого в том, что у тебя есть инвиз, Мичико. У некоторых других детей тоже есть подобные воображаемые друзья. Но… Проблема в том, что ты не дружишь с настоящими детьми, понимаешь? И школа…

— Никакой он не инвиз! — девочка загораживает собой мальчика на полу, забыв о том, что отец его не видит. — А… А если я пойду в школу и буду дружить с детьми, Одуванчик может остаться с нами?

Белоголовый мальчик презрительно фыркает, резко встаёт и выходит из комнаты.

Я потёр переносицу. Чем больше я погружался в её историю, тем больше подробностей моего детства всплывало в памяти. А я-то, старый дуралей, был уверен, что раз и навсегда научился абстрагироваться от переживаний своих пациентов. Без этого умения в нашей профессии не выжить. Надо постараться взять себя в руки.

— И вы начали ходить в школу?

Мичико кивнула. Мы немного помолчали, а потом я объявил, что на сегодня достаточно. Не знаю, как Мичико, но я точно не был готов вспоминать сегодня школьные годы — ни свои, ни чужие. Так что если она не возражает, мы прервёмся ещё на неделю. Она не возражала.

Всю неделю я крутил ситуацию так и этак, пытаясь придумать, как можно помочь этой девушке, но ничего кроме классических схем в голову не приходило. В любом случае на данном этапе терапии я мог только слушать. В день, когда у нас была назначена третья встреча, дождь лил, как из ведра, и моя традиция пить кофе в Королевском саду закончилась, едва успев появиться. Я стоял на трамвайной остановке под стеклянной крышей и смотрел, как по тротуару текут ручьи, полные розовых лепестков. Под порывами ветра розовое конфетти осыпалось с деревьев, чтобы недолго покружиться в воронке у канализационного люка и наконец провалиться в тартарары.

Вернувшись в офис, я заварил чай к приходу Мичико. Специально для неё купил молочный улун и маленькие чашечки. Чашечки, правда, оказались китайские, но Мичико сказала, что это ничего. Я повернул своё кресло к окну, и мы немного посидели, потягивая горячий чай и глядя на медные крыши домов, по которым всё ещё лупил дождь. Как я ни надеялся, но небо не желало светлеть, так что пришлось продолжать наш разговор под мерное постукивание капель по подоконнику.

В школе у Мичико не заладилось с самого начала. Они с отцом договорились, что она не будет рассказывать про Одуванчика одноклассникам, и по возможности не будет брать его с собой на занятия. Однако именно в школе стало понятно, что инвиз — это не мультфильм, который можно поставить на паузу. Одуванчик не хотел оставаться дома один, а на занятиях ему было так скучно, что однажды он целый урок, все долгие сорок минут во всё горло распевал какую-то длинную песню, и Мичико ни слова не слышала из того, что говорила учительница. Учителя начали говорить о том, что Мичико не достаёт внимательности и она усваивает материал с трудом.

А однажды вышло и вовсе плохо: соседка по парте, у которой с Мичико никак не налаживались отношения, толкнула её на перемене так, что Мичико отлетела к стене, как шарик от пинг-понга. Вернувшись, соседка обнаружила, что её тетрадь с домашним заданием разодрана в клочья. И, хотя никто не видел, чтобы Мичико до этого входила в класс, на неё стали смотреть косо.

— А как вы думаете, кто порвал тетрадку? — не удержался от вопроса я.

Мичико слабо улыбнулась.

— Понимаете, доктор… Я же знаю, какой ответ будет засчитан, как правильный. Я могу пожать плечами и ответить, что у моей соседки отношения были натянутыми не только со мной. Или могу опустить глаза и смущённо пробормотать, что не смогла справиться со своим гневом и действительно сделала это, как все и подумали. Проблема в том, что тетрадку уничтожил Одуванчик. Понимаете? Он разозлился. Он хотел меня защитить!

Я понимал. Поэтому заварил новую порцию улуна, и мы продолжили.

— Пожалуйста, не сердись на меня! — девочка в школьной форме умоляюще смотрит на мальчика. Мальчик, отвернувшись от нее, сидит на высоком мостике через пруд, болтая ногами. В бурой воде изредка показываются толстые спины больших красных рыб.

— Кто сказал, что я сержусь? Просто говорю, как есть. Я тебе больше не нужен, тебе со мной скучно. Тебе этих подавай! — мальчик раздражённо кивает в сторону стадиона неподалёку.

Со стадиона слышен детский смех и стук отскакивающего от покрытия мяча. В садике для уединения, устроенном на самом краю школьной территории, тихо. Плакучая ива, кривая сосна, высокая трава, пруд с мостом, пара скамеек и ограда из сетки. Из школьного здания слышится звонок.

— Одуванчик, это не так! Мне никто, кроме тебя, не нужен! Мне не бывает с тобой скучно, просто… Просто мне действительно нужно ходить в школу и учиться. Пожалуйста, давай пойдём на урок. У меня и домашка готова, я же вчера целый вечер на неё потратила… — девочка оглядывается, школьный двор стремительно пустеет.

Когда она поворачивается снова, мальчика на мосту нет. Вокруг вообще никого нет, только какой-то прохожий с фотокамерой в руке идёт вдоль ограды по дорожке для велосипедистов.

Мичико замолчала, вглядываясь в тот далёкий день. Когда наше молчание стало тягостным, мне пришлось его прервать.

— А что было дальше?

— Дальше? Я сначала не поняла, что произошло. Я думала, он так обиделся, что решил не появляться день, другой. Знаете же, как это бывает. Они приходят сами, их нельзя позвать, их нельзя прогнать, они совершенно самостоятельные существа, эти инвизы.

Слово «инвизы» Мичико произнесла с горечью. Как по мне, то вполне нормальный термин. Какая, в принципе, разница, каким словом обозначать явление, которое меняет твою жизнь раз и навсегда? Любого слова будет недостаточно.

— Я прибежала домой, надеялась, он забрался в домик на гинкго в саду и дуется там. Домик был пуст. В тот день отец взял выходной и сводил меня в океанариум, где я впервые увидела кораллы ошеломляюще ярких, фантастических, будто неоновых расцветок. Я без конца повторяла, что хочу показать их Одуванчику, а можно, мы ещё раз сюда сходим вместе с Одуванчиком…

— А ваш отец?

— Отец… Он отмалчивался, как обычно. Он не слишком разговорчивый человек.

Мичико покрутила миниатюрную чашку в руках, рассматривая блики на поверхности остывшего чая.

— Прошло ещё три дня, я начала плакать. Я винила себя в том, что не смогла объяснить Одуванчику, как он важен для меня. Через неделю, когда от слёз я была похожа на китайского болванчика, отец пришёл поговорить со мной. Он сказал, что я не должна винить себя в том, что Одуванчик исчез. Он сказал, что Одуванчик никогда не вернётся. Он сказал, что после истории с тетрадкой он подписал бумаги на твайс-инвиз процедуру.

Девушка подняла на меня глаза. Возможно, она ожидала слов поддержки, но меня как-будто в морозилку сунули. Мой профессионализм испарился, как не было. Проклятье, я работаю в этом кабинете уже больше полувека, знаю все трюки своей профессии, и вот вам, пожалуйста, такой срыв. Похоже, на папке с записями о случае Мичико мне придется написать большими буквами: «Последний пациент доктора Свантесона». Ржавая дверь в кладовку с детскими воспоминаниями приоткрылась, и узкой щели оказалось достаточным для того, чтобы призраки прошлого полезли оттуда, как пенка на подгорающем молоке. А у вас молоко убежало. Ах, батюшки, молоко убежало! Постойте, но у меня нет никакого…

Довольно.

Я захлопнул воображаемую дверь и вернулся к Мичико.

— Да, — глухо произнёс я, — многие родители подписывают бумаги после подобных случаев. Наверняка вашему отцу объяснили в «Nomokar Inc», что не все инвизы безопасны для своих хозяев.

Мичико вздрогнула и отвела взгляд. Я знал, что сейчас ей больше всего хочется шваркнуть чашку об пол, чтобы фарфоровая крошка брызнула во все стороны. Но — девочка повзрослела. Она держалась, а я продолжил.

— К сожалению, это правда, — я старался, чтобы мой голос звучал уверенно. В своё время я потратил уйму времени, чтобы поверить в эту правду, откуда эти сомнения сейчас? — Дело в том, что компания ведёт самый детальный учёт всех историй об инвизах, до которых она только может дотянуться. Раньше статистикой занимался целый отдел аналитиков, теперь этим занимается искусственный интеллект. Долговременные наблюдения показывают, что инвизы действительно могут разрушить жизнь тех, к кому приходят. Я уверен, ваш отец хотел вам добра.

Девушка, сидевшая напротив, посмотрела на меня так, как будто я ляпнул величайшую глупость на свете.

Девочка в школьной форме и с ранцем за плечами неслышно идет по коридору со стенами из панелей из рисовой бумаги. Дойдя до раздвижной двери, выкрашенной синим, она оглядывается, как будто боится, что за ней кто-то следит. Отодвигает дверь, осматривает пустую мастерскую. Рабочий стол отца, заставленный стаканами с кистями, баночками с красками, стопками белых фарфоровых блюдец, которые отец использует в качестве палитры. У окна — ещё один стол, где лежат готовые работы. Девочка проскальзывает в комнату, подходит к большому столу у окна. Несколько плотных листов, расчерченных на рамки разной величины. В каждой рамке отдельная сцена и подпись. Персонажи, обведённые по контуру тонкой линией. Каллиграфически прописанные диалоги. Девочка внимательно разглядывает картинки. Синий Кролик сидит у себя в офисе и курит огромную сигару. Крупно — мерцающий оранжевый огонёк. Подпись: «В тот день Синий Кролик не знал, чем себя занять». Следующая рамка: настороженное ухо Синего Кролика. Следующая рамка: на стеклянной двери в офис виден силуэт какого-то забавного зверька в бейсбольной кепке и с удочкой в лапе. Подпись: «Тук-тук». Мельчайшие, подробно нарисованные детали. Картотека с выдвижными ящиками, на каждом — табличка с чёткими иероглифами. Ботинки второстепенного персонажа с затейливой шнуровкой, с облупленными носами, каждая трещинка прорисована. Узорчатый панцирь черепахи, на которой главный злодей едет по тропическому лесу с мухоморами под каждым деревом. На такой лист у отца уходит до недели работы, зато его можно рассматривать часами. Девочка снимает ранец и достаёт литровую бутылку воды. Открывает её, переворачивает и тщательно поливает водой все листы, лежащие на столе. Синий Кролик расплывается в огромную кляксу с чёрной каймой. Ботинки второстепенного персонажа наползают на черепаший панцирь и мухоморы в горошек. Лужа растекается по столу, цвета перемешиваются, теперь на столе плавает разноцветное месиво. Девочка слышит скрип двери за своей спиной. Она оборачивается, держа пустую бутылку в руке, и короткое время смотрит на своего отца, не опуская глаз. Засовывает бутылку в ранец, забрасывает его на плечо и выходит из мастерской, чуть задев человека, застывшего в дверях.

Я молчал не потому, что мне было нечего сказать, а потому, что в эту секунду в этом не было никакой необходимости ни для меня, ни для моей пациентки. Кладовка с воспоминаниями есть не только у меня. Мичико открыла свою настежь, выпустила всех её обитателей наружу, и теперь мы должны были аккуратно рассортировать их, разложить по полочкам, успокоить злобно ощерившихся и поддержать добрых, но слабых. Собственно, именно сейчас и начиналась моя работа. Я глубоко вдохнул, обдумывая свою следующую фразу, но Мичико поднялась.

— Уважаемый доктор, — девушка церемонно поклонилась, — я благодарна вам за то, что вы меня выслушали. Мне стало легче, но теперь я хочу сделать перерыв в терапии.

Видимо, я выглядел несколько озадаченно, так что она прибавила:

— Нет, правда, спасибо. Вы мне очень помогли. Я позвоню вам, когда буду готова продолжать.

Мне не оставалось ничего, кроме как улыбнуться, кивнуть, заверить её в том, что я уважаю её решение и буду ждать её звонка. Мы вежливо, хоть и чуть скованно, попрощались. Мичико ушла, а я повернулся к окну, чтобы в очередной раз посмотреть на медные крыши Васастадена. Пейзаж, который сопровождает меня всю жизнь. Какого чёрта я снимаю офис в этой части города, кто бы мне объяснил? Не знаю. Может быть, я остаюсь здесь, чтобы не забывать. Или чтобы ждать в обычном месте. А может, я остаюсь здесь, чтобы извиниться. Извиниться? Так, на этой карусели я уже катался, не хочу начинать сначала. К тому же сейчас меня слишком интересовал вопрос, удастся ли Мичико, последней пациентке доктора Свантесона, справиться с призраками из её кладовки.

03. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм

Господин Ёсикава позвонил мне в субботу утром. Я говорю «позвонил», хотя на самом деле он связался со мной по скайпу. Интересно, почему для звонков по скайпу не придумали какое-нибудь особое слово, обозначающий именно этот вид связи, скажем не «позвонил», а «прискайпился»? Нет, так не говорят. Сейчас вообще со словами сплошная засада. Слишком много новых изобретений, которые требуют новых названий. И часто бывает, что название худо-бедно вроде придумали, а изобретение — бац, и нету его, не прижилось. И всю сопутствующую лексику можно скормить крабам на пляже. Ха! Я представил себе пляж, заваленный ненужными словами, по которым, как по камешкам, большим и маленьким, снуют ловкие многоногие крабики с глазами на стебельках. Не хотел бы я там оказаться!

В общем, да, я болтун ещё тот, надо иметь это в виду. Мои сёстры, а у меня их четыре, утверждают, что это защитная реакция на большую семью. Если хочешь, чтобы тебя услышали, приходится тараторить много и быстро. По-моему, это ерунда. Просто люди все разные, и кому-то нравится разговаривать, а кому-то — помалкивать. Я из разговорчивых, но если нужно, запросто затыкаю фонтан и слушаю, что говорят мне.

Между прочим, мои недюжинные разговорные навыки никак не помогли мне в разговоре с господином Ёсикавой. Начнем с географической причины: где господин Ёсикава, а где я. Между нами миллион световых лет, он — звезда, а я его поклонник с семизначным порядковым номером. Эй, я сейчас не про то, какой он большой, а я маленький, я только про расстояние между нами во вселенной, причём в его вселенной. Так уж получилось, что я прочёл все манги, которые создал господин Ёсикава, а он, как мне казалось, даже не подозревал о моём существовании. На моё поле он всяко не ходок, так что здесь по нулям.

Собственно, это было первым, что пришло мне в голову, когда я увидел, кто звонит: я отлично знаю этого чела, но откуда он знает меня? С монитора смотрел неулыбчивый человек в очках и в своей знаменитой круглой шапочке, на сей раз почему-то зелёной и в мелкую дырочку. Не могу не заметить: без вопроса о шапочках господина Ёсикавы не обходилось до сей поры ни одно интервью с ним. Он относился к этим вопросам спокойно и в сотый раз пояснял, что убирает волосы под шапочку во время работы. Ему, мол, так удобнее. Несмотря на это, среди фанатов ходило множество абсурдных сплетен о коллекции головных уборов знаменитого мангаки, ему же эти кривотолки, я подозреваю, были до фиолетовой звезды. Он появлялся на публике в разноцветных шапочках и ярких банданах, а иногда и с непокрытой головой, но если, скажем, вы пожелали бы косплеить господина Ёсикаву, без шапочки вам было бы не обойтись. Это была его фишка, его фирменный знак. В общем, я знатно завис, когда увидел его на мониторе, и вряд ли забуду это своё ощущение, настолько оно было клёвое — сидишь такой в субботу утром, смурной и невыспавшийся, мрачно пялишься на тему курсовой, которую сдавать в понедельник, а у тебя там ещё конь не валялся, и тут вдруг дзынь-брынь, с вами желает поговорить господин Ёсикава — серьёзный, в очках и в зелёной (офигеть!) шапочке. Коню (тому, который не валялся) понятно, что курсовая, радостно насвистывая, сразу идёт лесом.

Вообще-то здесь, в Стокгольме, я не только студент, я ещё немножко сыщик. Это что-то вроде хобби. Студент я скорее для мамы, отца и моих четырёх, временами весьма ехидных, сестриц. Но в душе я сыщик, хотя мне больше хотелось быть супер-героем вроде Синего Кролика, которого, собственно, и придумал господин Ёсикава, художник, рисующий мангу.

Прикольно, я говорю: «художник». А между тем в Японии эта профессия называется «мангака», и это гораздо более точное слово, не такое общее, как «художник». Но когда живешь в Европе и слушаешь лекции на английском, надёжный остров родного языка постепенно погружается в текучие воды чужих наречий, и на плаву остаётся только самая его верхушка. Так что «мангака» иногда заменяется «художником».

Кстати, моя третья по счёту сестра полагает, что я сделал ошибку, выбрав своим будущим занятием архитектуру. Ей кажется, что если я не дурак поболтать, то и учиться мне нужно было на филолога. Ха! С тем же успехом я мог пойти на актёрский, или есть ещё клёвая профессия «сэйю», это люди, которые озвучивают аниме. На «сэйю» нужно учиться не меньше, чем на архитектора, это ведь абсолютно самостоятельная и уважаемая профессия в Японии. Я бы пошёл учиться на сэйю, если у Синего Кролика до сих пор не было бы голоса. Уж его бы я озвучил на все пять баллов! Но здесь я опоздал на десять лет: первое аниме, снятое по манге «Синий Кролик и Абрикос Удачи», вышло на экраны, когда я ещё в школе учился. Синий Кролик теперь — отныне и навсегда — говорит голосом одного из самых известных наших сэйю, так что шансов на эту роль у меня никаких. Буду лучше архитектором!

Я опять отвлёкся. Так вот, про моё сыщицкое хобби. Поскольку я не могу написать на визитке «Дзиро Тадзири, частный супер-герой», я написал там «частный сыщик», но суть занятия осталась прежней. У Синего Кролика есть его супер-сила, его рубиновый глаз, который он обычно закрывает пиратской повязкой. Этим глазом Синий Кролик может видеть прошлое, и это сильно помогает ему в тех передрягах, в которые он без конца попадает. У меня, понятное дело, такого глаза нет, но я тоже люблю помогать людям, хотя моя вторая по счёту сестра считает, что я люблю совать свой нос в чужие дела. П-ф-ф! Я не согласен в корне.

Кстати, буду-ка я называть своих въедливых сестриц по порядковым номерам, чтобы не путать никого, поскольку я и сам, честно говоря, в них немного путаюсь. Да и кто бы не запутался! Как говорится в одной русской пословице (да, я в детстве много читал!): «что за комиссия, создатель, быть братом четырёх сестёр». Русские всегда бьют прямо в точку, такие молодцы.

Вот и получается, что господин Ёсикава связался со мной после того, как наткнулся на мою страничку в сети. Ему нужно было разыскать кое-кого в Стокгольме, а тут такая удача — агентство «Ледяной кристалл» и сыщик, говорящий на японском. Только не спрашивайте, почему вдруг «Ледяной кристалл». А хотя — ладно, спросите! Я расскажу, мне не жалко. Название мы придумали вдвоём с Четвёртой. Сначала она предложила назвать агентство «Снежинкой», но я решил, что название должно быть более сильным. Ледяной кристалл — прозрачный, с острыми краями, никакой хрупкости. И звучит загадочно.

К сожалению, портфолио агентства пока не слишком впечатляет: сейчас у меня в активе только симпатяга йоркширский терьер, точнее, его растяпа-хозяйка. Йоркшира я нашёл в парке, где готовился к зачёту. Ну, то есть как «нашёл»: я просто сидел на скамейке, читал методичку, а он с потерянным видом семенил по аллее мимо — крошечный, на дрожащих тоненьких лапках, с розовым бантиком в чёлке и трогательным пробором на спине. Хей, позвал я, ты кого-то ищешь? Он покосился на меня недоверчиво, но, подумав, всё же подошёл, и мы подружились — после кусочка исикари-набэ[1] из моего обеда. На следующий день я оклеил весь парк объявлениями, и не прошло нескольких часов, как мне позвонила взволнованная владелица собачки. Конечно, не бог весь какой сыщицкий успех, но как говорят, первый лист упал — значит, и осень не за горами.

К тому же не все дела можно включать в рекламный блок, среди них есть и конфиденциальные. Скажем, скандал в Богемии. То бишь в Белгравии. Ладно, ладно, шучу. Но не станешь же писать в портфолио, что в детстве был единственной надеждой своей младшей сестры? Четвёртая, наша младшенькая — да, я не самый младший в семье, а вы что подумали? — вечно забывала, где припарковала свой велосипед. Она у нас большой любитель всякой травки-муравки, ночью разбуди с каким-нибудь ботаническим вопросом, с закрытыми глазами оттарабанит, к какому виду и семейству принадлежит, скажем, камелия; каков её ареал обитания, сколько у неё тычинок и лепестков, и почему так удивился император Тэмму, когда ему принесли камелию белого цвета. Так вот, Четвёртая в её десять-двенадцать лет запросто могла поехать в магазин за мармеладками-кохакуто на велосипеде, а вернуться с конфетами, но пешком и без малейшего понятия, куда делся велосипед. В эти драматические моменты на сцене появлялся ваш покорный слуга со своим врожденным детективным чутьём. Шучу, конечно, но и хвастаюсь (самую капельку!) тоже, а всё от того, что Вторая меня сейчас не слышит. У Второй свой пунктик: она абсолютно не переносит хвастовства, и запросто может отвесить за него чувствительную плюху. Пожалуй, Вторая — единственный агрессор у нас в семье, остальные-то убеждённые пацифисты.

Прикольно, я вроде и уехал не так давно, но уже успел соскучиться по своим. Вчера до ночи болтали с Третьей, так что сегодня утром еле глаза разодрал. Господин Ёсикава, должно быть, позабавился от души, наблюдая, как я изумленно таращусь на него. Если бы встреча была реальной, я бы, наверное, попросил разрешения его потрогать. Как бы — но вы же мне не снитесь? Именно это я и спросил в конце концов, а он рассеянно кивнул, оставаясь серьёзным. Ещё бы, мало кто может похвалиться, что видел, как он улыбается. Он всегда собранный, сосредоточенный, берут ли у него интервью, вручают ли ему очередную премию. Интересно, а улыбается ли он своим близким? Об этом тоже никто толком не знает, личная жизнь великого мангаки остаётся «терра инкогнита». Поэтому я с трудом удержал свою челюсть от падения на стол, когда он попросил меня найти в Стокгольме его дочь.

Натурально, он решил меня доконать. Стараясь оставаться невозмутимым, я откашлялся и спросил официальным тоном, какой информацией господин Ёсикава готов со мной поделиться, чтобы его желание не выглядело, как просьба найти нефритовую бусину на дне Токийского залива. В ответ он попросил меня немного рассказать о себе. Да уж, я бы тоже не стал доверять поиски дочки какому-то проходимцу. Я поглубже вдохнул и коротко описал свою семью (мама, отец, пятеро детей, небольшой дом в Камакуре), потом школа, потом Королевский технологический институт в Стокгольме, ну и частное детективное агентство «Ледяной кристалл». Хм. Почему-то теперь мне стало казаться, что название не самое удачное. Что поделать, как говорится — и обезьяны падают с деревьев. На всякий случай я честно объяснил, что я не профессиональный сыщик, а начинающий любитель. И что несмотря на этот прискорбный факт, я приложу все усилия, чтобы ему помочь.

Господин Ёсикава слушал внимательно, а в конце моего сбивчивого рассказа — не понимаю, что это на меня нашло! — спросил, почему я решил уехать из дома.

— Э-э-э… Даже не знаю, — промямлил я.

— И всё же, — настаивал он. — Проблемы с родителями?

— Да ну, — энергично замотал головой я, — какие ещё проблемы, у меня сроду не было проблем ни с родителями, ни вообще с людьми. Просто… Просто я хотел какое-то время пожить невидимкой. В месте, где никто меня не знает и никто не оборачивается мне вслед.

— Вот как, — невозмутимо кивнул он. — Думаю, я вас понимаю, Тадзири-сан.

— Ой, лучше называйте меня просто Дзиро, — попросил я.

Здесь мне стало немного неловко и я с независимым, надеюсь, видом дунул на чёлку, которая вечно лезла мне в глаза. П-ф-ф.

В окошке чата замигала скрепка, господин Ёсикава отправил мне какую-то картинку. Я, стараясь не торопиться, создал на компе специальную папку и сохранил файл в неё. Потом открыл его. С экрана на меня смотрела круглолицая девушка в очках. Смотрела серьёзно, без улыбки, это у них, наверное, фамильное.

— Ваша дочь? — уточнил я глуповато, просто чтобы что-то сказать. Не будешь ведь сразу вопить — ой, какая няшная, ещё подумает, чего доброго, что я вроде как юбочник.

— Да, это моя дочь Мичико, — просто ответил он.

— Тогда вернёмся к вопросу нефритовой бусины на дне Токийского залива, — деловито предложил я.

Господин Ёсикава снял очки и жестом, знакомым всем очкарикам, потёр переносицу. Ох уж эти мне неспешные беседы! Чего тянуть-то? Вопрос — ответ, вопрос — ответ, раз, раз, раз, быстренько проблему обсудили. А тут вытягиваешь информацию, как рыбку из пруда, я аж заёрзал от нетерпения, но моё болтунское чутьё подсказывало, что подгонять этого человека не стоит. Чуть помедлив, он снова надел очки, а потом (интересно, какая связь?) спросил, знаю ли я, кто такие инвизы. Нормально, да? Спрашиваешь человека о чём-нибудь, а вопрос тут же летит рикошетом в тебя. Ладно, подстроюсь.

— Инвизы, — начал я бодро, пробуя слово на вкус. — Кажется, это какой-то геймерский термин, какой-то артефакт, что-то вроде шапки-невидимки?

Он покачал головой отрицательно.

— Инвизы — это что-то вроде воображаемых друзей, — пояснил он. — Правда, не совсем воображаемых и не всегда друзей. Когда моей дочери было десять лет, она потеряла своего инвиза и до сих пор с этой потерей не смирилась.

— Она потеряла воображаемого друга? — переспросил я огорошенно. — Как можно потерять то, чего нет?

Господин Ёсикава бросил на меня цепкий взгляд. Кажется, ему не понравился мой вопрос. Но что поделаешь, иногда я говорю, а иногда — уверенно ляпаю, а после долго и муторно разбираюсь с последствиями ляпнутого.

Однако, даже если мой вопрос не пришёлся ему по душе, он никак этого не показал, а только посоветовал проконсультироваться с неким доктором Свантесоном, как бы светилом в области невидимых друзей, который при этом так удачно живёт тоже в Стокгольме. Я записал имя на бумажку и собирался задать ещё вопросов этак семь-восемь, но господин Ёсикава явно считал, что сказанного более чем достаточно. Он коротко поклонился, буркнул, что ему было приятно со мной познакомиться, пожелал удачи в поисках и отключился — исчез с моего монитора вместе со своей бомбической шапочкой. А я с открытым ртом и незаданными вопросами остался сидеть перед экраном, с которого на меня смотрела серьёзная круглолицая девушка. Я закрыл рот и подмигнул ей. Хей, Мичико-тян, не грусти. Всё будет тип-топ, вот увидишь.

04. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм

Я быстренько пробил в сети адрес доктора Свантесона — его офис оказался в районе, куда я нечасто заглядываю. Супер, заодно обследую эту часть города получше, сыщик должен хорошо ориентироваться на местности. Натюкал на мобильном номер, подождал семь гудков и хотел уже дать отбой, как на той стороне трубку всё же сняли. Оказалось, это сам доктор (а куда секретарша делась?), который, как мне показалось, немного удивился моему звонку. Я, особо не рассусоливая, попросил его о консультации, а он, проверив свой календарь (я затаил дыхание, щаз как назначит через месяц) предложил встретиться завтра после обеда. Хей-хо, отличное начало!

На следующий день я первым делом распечатал фотографию, которую мне прислал господин Ёсикава, и положил её в прозрачную папку: кто знает, скольким людям придётся её показывать. Заварил зелёный чай, налил его в старенький термос с Тоторо на крышке, он у меня ещё со школы, весь покоцаный, но выбрасывать жалко, мне его Вторая подарила. Собрал контейнер о-бэнто: рис, омлет тамаго-яки[2], квашеный дайкон-цукемоно[3], немного рыбы. Конечно, можно пообедать в городе, но что, если придётся сидеть в засаде? Шучу! Просто привычка. Термос и о-бэнто положил в рюкзак, туда же — карманный путеводитель по Стокгольму, фонарик, складной нож, нераспечатанную пачку сигарет (я не курю, но одолжить сигарету прохожему — хороший повод для знакомства), и всякое другое по мелочи, что может пригодиться при работе «в поле». Повесил рюкзак на плечо и пошёл на трамвай.

Район, где расположен офис доктора, вообще ни разу не деловой, жилые дома здесь стоят вплотную друг к другу, соприкасаясь крышами, прямо хоть прогулки по ним устраивай. Видимо, не мне первому пришло это в голову: пока я искал в сети адрес доктора, я наткнулся на рекламу турбюро, предлагавшего экскурсии по крышам Васастадена. Обязательно схожу как-нибудь, посмотрю на город с высоты. Я побродил по улицам, попутно заглядывая во дворы, поболтал с парочкой местных жителей, выгуливающих чинных собак, зашёл в крошечную кондитерскую, в которой так оглушительно пахло булочками с корицей, что я купил аж две штуки, сел за единственный столик у окна и съел обе, запивая чаем из термоса. Наблюдая за игрой бликов в своей чашке, я раздумывал над фразой господина Ёсикавы, не шедшей у меня из головы. «Не совсем воображаемые и не всегда друзья» — что бы это могло значить? Надеюсь, доктор мне эту фразу расшифрует.

В назначенный час я стоял у подъезда каменного дома. Сбоку от входной двери висел аккуратный список жильцов, табличка с именем доктора Свантесона была в самом низу. Видимо, офис устроили либо в квартире под крышей, либо в надстроенной мансарде. Я отошёл на пару шагов, задрал голову — так и есть, последний этаж надстроен. Позвонил, дверь зажужжала приглашающе, я вошёл в подъезд и, чтобы немножко размяться после булочек, понёсся по лестнице вверх, стараясь перепрыгивать сразу через две, а то и три ступеньки. Я — Бэтмен, человек-летучая мышь! На третьем этаже допрыгался и чуть не сшиб с ног почтенную фру с прикольной сумкой-сеткой в руках, я такие только в старых кино видел. Пришлось притормозить и плестись на шестой этаж ступенька за ступенькой.

На шестом этаже была только одна дверь, в которую, впрочем, звонить не пришлось. Высокий худой старик стоял на пороге, засунув руки в карманы узких джинсов. Тяжёлые ботинки на высокой шнуровке, широкий серебряный браслет со стилизованной лошадкой, просторная клетчатая рубаха и аккуратно, волосок к волоску, уложенные седые волосы. Да уж, не так я себе представлял шведского мозгоправа, в таком прикиде он был бы звездой даже в Токио. Мы поздоровались (йоу, да я на голову его ниже!), и он пригласил меня в кабинет, где я первым делом рванул к окну, чтобы наконец увидеть, как выглядит Васастаден сверху.

— Отличный вид! — обернулся я к хозяину кабинета, заценив простор за окном.

Доктор кивнул и расплылся в улыбке, будто я похвалил не вид, а его лично; однако сесть мне предложил чуть поодаль, а у окна устроился сам.

Я коротко изложил суть дела. Начал с того, что я, ну, как бы сыщик, и у меня есть важный клиент, у которого дочка потерялась, но сначала она потеряла этого, как бишь его, инвиза. Дочку я найду так или иначе, но вот про инвизов знать хотелось бы поточнее, это может серьёзно помочь в поисках. Доктор, больше похожий на картинку из рекламного проспекта о жизнерадостных шведских пенсионерах, кивал, но пока отмалчивался. Впрочем, как считает Четвёртая, вставить слово в мою болтовню можно, только если взорвать хлопушку у меня над ухом — и воспользоваться секундной паузой сразу после взрыва. Она, кстати, не раз этот трюк со мной проделывала, ну, не с хлопушкой, конечно, зачем такие зверства, но в ладоши она хлопает ничуть не тише.

Доктор бить в ладоши не стал. Он дождался, пока я умолкну, и спросил, что конкретно меня интересует. Хм. Ну. Вообще-то, вопрос у меня коротенький: кто такие инвизы, и с какого перепугу их можно потерять?

Доктор посмотрел в окно, он вообще часто к нему поворачивался, когда о чём-то задумывался или подыскивал нужное слово. Интересно, что он там видит?

— Хорошо, — он, чуть помедлив, перевёл внимательный взгляд на меня, — прочту вам небольшую лекцию.

Я достал из рюкзака блокнот на пружинке, и приготовился записывать.

— Если взять официальное определение, — начал он, — то инвизы — это сущности, использующие человека для своих целей и в конечном счёте человеку враждебные.

— Как это — «сущности», — удивился я. — Мне казалось, инвизы — это что-то вроде самонаведённых галлюцинаций или голосов в голове. Они что же, материальны? Их можно потрогать?

Доктор слегка приподнял седые брови и посмотрел на меня насмешливо:

— Знаете, господин Тадзири, так мы с вами далеко не уедем. Давайте, я сначала введу вас в курс дела, а вопросы вы зададите мне позже. Можете, — он кивнул на мой блокнот — записывать их, чтобы не забыть.

Я пристыженно умолк и переключился в режим внимательного слушателя, хотя меня искрило от любопытства, как кота, которого хорошенько нашампунили-прополоскали, а потом высушили феном.

— Но вопрос ваш резонный, — продолжил он, — многих это свойство инвизов интригует. Да, инвизы вполне осязаемы, если они этого хотят. А теперь давайте по порядку.

И понеслось, только успевай строчить. К слову сказать, доктор Свантесон разговорчив не меньше моего. Да и тема, видимо, его на самом деле интересовала.

Первым делом он рассказал мне о «синдроме воображаемого друга». Ну, с этим всё просто, это я легко могу себе представить. Суть в том, что маленькие дети иногда придумывают себе товарищей по играм. Причины тому могут быть разные, но чаще всего это или чувство одиночества, или сильный стресс. Придуманные друзья могут выглядеть как сверстники, как сказочные персонажи, или как плюшевые говорящие зверюшки. Доктор привёл пример, который он назвал классическим, в котором маленькая девочка всегда спала на краешке кровати, чтобы её другу Джимми оставалось побольше места. У Джимми были чёрные волосы, зелёные глаза и сабля; во всяком случае, так она говорила своей маме. Мамашу девочки страшно бесило, что дочка без конца твердит о Джимми. Немудрено, что в один непрекрасный день бедняга попал под машину и погиб, а через некоторое время у девочки появился новый друг Микки.

Пока я пытался представить себе, как выглядел Микки, доктор привёл другой пример, не столь драматичный, но снова про девчушку. Эта обожала качаться на качелях, привязанных к ветке большого дерева. Она садилась на дощечку, к которой были прикреплены верёвки, и вращалась вокруг себя, закручивая их как можно плотнее. Потом закрывала глаза и отпускала качели, которые раскручивались с огромной скоростью. После такой раскрутки к ней приходили её друзья Клаббе и Брюдде, с которыми было капец как прикольно летать вокруг деревьев и водить хороводы на морошковых полянах. «Н-да, — подумал я, — голова закружится, ещё и не такое привидится!»

Запись в блокноте: Джимми, Микки, Клаббе, Брюдде, каждый съел морошки блюдо.

— Это, — пояснил доктор, — действительно друзья воображаемые. Они существуют только в фантазии детей, другие люди их не видят, и в большинстве случаев, когда дети подрастают и идут в школу, эти фантазии их покидают. Некоторые, правда, дружат со своими вымышленными друзьями всю жизнь, но при этом они прекрасно адаптированы в обществе. В подобных случаях это не считается большой проблемой или психическим отклонением. И вообще, «синдром воображаемого друга» — не самая опасная напасть.

— С инвизами всё немного по-другому, — заметил доктор и опять загляделся в окно, а я написал в блокноте слово «инвизы» и подчеркнул его двумя волнистыми линиями.

— Термин «инвиз» происходит от английского «invisible» и от английского же «visitor», что лишь отчасти отображает суть явления. Приходящий невидимым — да, это про них. Но не это их основная характеристика. По хорошему, этих существ следовало бы назвать «крадущими волю». Потому что человек, который инвизу доверился, в конце концов теряет способность самостоятельно принимать решения и делает только то, что велит ему инвиз.

Рисунок в блокноте: ручки-ножки-огуречик, получился человечек. Около человечка лежит сумка с надписью «Воля». Рядом сидит мохнатый зверёк и тянет когтистую лапку к сумке. Я оставил человечка схематичным и принялся прорисовывать вороватого зверька. Как я ни старался придать ему злодейские черты, он выворачивался из-под грифеля и оставался милым и пушистым.

Доктор покосился на мою картинку и улыбнулся. Клёвая у него улыбка, между прочим. Размашистая и честная.

— Да, господин Тадзири, инвизы вызывают у людей тёплые чувства. Когда у вас появляется инвиз, вам кажется, что у вас появился настоящий друг, который понимает вас, как никто. Он часами с вами болтает, причём о том, что интересно именно вам. Он помогает решать небольшие проблемы, вовлекает вас в захватывающие приключения, а взамен требует только подтверждения своего статуса друга. Часто говорит о том, что он единственный, кто хочет вам добра. Дети, чувствующие себя одинокими, ведутся на это легко.

Кстати, по поводу невидимости: это зависит от характера самого инвиза. Некоторые из них предпочитают оставаться невидимыми большую часть времени, так что их видит только тот, кого они выбрали в качестве своей цели, другие же частенько показываются окружающим. Если инвизу по каким-то причинам это нужно, то его можно будет увидеть, или взять за руку, или даже угостить тортом со сливками. Забавно, — доктор снова слегка улыбнулся, — но некоторые инвизы — страшные сладкоежки.

Рисунок в блокноте: мохнатый зверёк обнимает огромную корзину с конфетами.

— Установив доверительные отношения, инвиз проверяет силу своего влияния на ребёнка и пытается заставить того сделать нечто не вполне правильное, не совсем, скажем так, доброе, и самую чуточку — небезопасное. Если ребёнок не соглашается, инвиз откатывается на первую стадию или вообще прерывает отношения. Если ребёнок поддаётся, то «не вполне правильные» шалости становятся вконец неправильными. «Неправильность» усиливается с каждым разом. Одновременно инвиз старается изолировать ребёнка от влияния его семьи и друзей, повторяя, что ребёнку никто, кроме него, и не нужен. Люди, которые не смогли преодолеть притяжение своего инвиза, становятся затворниками и навсегда остаются одинокими, — невесело подытожил он.

Здесь я не смог больше сдерживаться и поднял руку, как на уроке. Доктор посмотрел на меня озадаченно, а потом улыбнулся.

— Простите, господин Тадзири, я совсем вас застращал. Конечно, спрашивайте, — разрешил он.

Я спросил, что такого «неправильного» может сделать ребёнок, которого подначил его инвиз.

Он хмыкнул.

— Ну… Например, шестилетний мальчишка может налить в резиновую перчатку воды и сбросить с пятого этажа, чтобы посмотреть, как водяная бомба взорвётся на асфальте. Полюбоваться на огромную, быстро сохнущую кляксу. А инвиз может предложить сделать что-то получше. Скажем, смешать воду с фиолетовыми чернилами, наполнить перчатку этой яркой смесью и дождаться, пока внизу появится вредная фру из соседнего подъезда.

Я зажмурился. Мне не хотелось даже представлять, как бы я объяснялся со своим семейством, приди мне в голову такая оригинальная мысль. Бррр. Конечно, когда дом полон малышни, обязательно что-нибудь «неправильное» нет-нет, да случится. Когда мне было четыре года, мы с трёхлетней Четвёртой раздраконили отцовский бумажник: достали из него самый красивый радужный листок (там ещё штуки три осталось, не таких ярких) и старательно разорвали его на много-много маленьких бумажек. Потом оклеили этими обрывками коробочку от леденцов, и у нас получилась чудесная разноцветная шкатулка. Прикольно, что я хорошо помню мамино лицо в ту минуту, когда мы пришли дарить ей эту шкатулку, но не могу вспомнить, как отреагировал на наше художество отец. Наверняка как-то пошутил, он ужасно любит нас смешить.

— В конечном счете, — продолжил доктор, — наступает стадия, на которой инвиз полностью контролирует своего подопечного, так что ребёнок делает уже не то, что считает верным, а то, на что его подбивает инвиз. Постепенно личность ребёнка нивелируется, и он превращается в безвольного раба инвиза. Поскольку инвизы не люди, то цели их гуманными назвать сложно. Можно сказать, инвизы тяготеют к хаосу. Поэтому действия, которые дети совершают под их влиянием, уже не вписываются в человеческие понятия о добре и зле, и те, кто имел несчастье подружиться с инвизами, помимо разборок с родителями могут иметь неприятности с законом. В прошлом их просто запирали в психиатрические лечебницы, потому что если твой инвиз невидим, а ты поджёг косички одноклассницы, никто не поверит, что это сделало некое невидимое существо.

Я присвистнул. Фигасе крипота — косички поджигать.

— Помимо невидимости, проблема ещё и в том, что инвизы, судя по всему, имеют прямое отношение к «маленькому народцу» — троллям, домовым, водяным и прочим фольклорным элементам, в существование которых официальная наука попросту не верит, — улыбнулся доктор и погладил лошадку на своём браслете. (Любопытно, мне только кажется, или у зверюшки восемь ног?)

Я улыбнулся ему в ответ, как взрослый человек, отлично понимающий, где реальность, а где сказки. Но если совсем уж по чесноку, моя улыбка не была стопудово искренней. Потому что я помню, как однажды в детстве видел, причем очень близко, водяного каппу, который ловил бумажным сачком головастиков в пруду. Сестрицы мои (все до единой) утверждали, что я выдумал если не каппу, так его бумажный сачок, и я, помню, страшно на них обижался.

— Самих инвизов, — продолжил доктор тем временем, — это всегда немало забавляло: ну как же, если в тебя никто не верит, считай, тебе выдали карт-бланш на любые шалости. Или, скорее, пакости.

Он помолчал.

— Да… В общем, инвизы выбирают детей, потому что они более уязвимы и доверчивы. Взрослый человек вряд ли станет угонять из супермаркета тележку с чужими покупками только чтобы посмотреть, как она будет весело нестись по склону навстречу подъезжающему трамваю, даже если его об этом попросит существо, которое, по его словам, желает ему только добра. У взрослых, правда, есть свои слабые стороны, например, частным случаем инвизов являются горные хюльдры, те запросто справляются со взрослыми мужчинами.

Рисунок в блокноте: силуэт высокой горы с пещерой на склоне. Табличка у входа в пещеру: «Здесь живут хюльдры».

Я не стал выспрашивать доктора, что это ещё за напасть такая. Поскольку он упомянул их мельком и к ним больше не возвращался, погуглю позже сам.

— Долгое время считалось, что никак нельзя помочь ребёнку, которого выбрал инвиз. Как правило, пока родители понимали, что происходит, инвиз уже полностью подавлял волю своего подопечного, и отвадить его не было никакой возможности. Редко, но бывало, что ребёнок был устойчив к влиянию инвиза, но тогда тот пропадал сам ещё на стадии, когда его можно было считать воображаемым другом. Противоборство детей и инвизов — с явным перевесом в пользу последних — продолжалось вплоть до 1956 года, когда в Швеции был изобретен прибор под названием «номокар».

Доктор Свантесон поморщился, словно те сухие факты, которые он излагал, по какой-то причине были ему неприятны.

— Может, нам сделать небольшой перерыв, что думаете, господин Тадзири? Что-то мы с вами засиделись.

05. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм

Доктор поднялся из кресла, являя весь свой немаленький шведский рост, а я от возмущения сразу не нашелся, что ответить. На самом интересном месте! Ну уж нет, дудки. Нечего тут откладывать! Поэтому я вежливо, но настойчиво попросил его рассказывать дальше.

— Хорошо, — не стал спорить он, — но я и на самом деле засиделся. Давайте глотнём свежего воздуха, прогуляемся на крышу, там и договорим.

И мы пошли гулять на крышу. Оказалось, что помимо офиса, который располагался на последнем этаже, в распоряжении доктора находилась ещё и просторная терраса на самой крыше. Да ладно, при желании он мог бы построить на ней маленький домик! Домика, впрочем, там не было, зато стояла крепкая дубовая скамья и несколько керамических кадок с вечнозелёными деревцами. Взгляд с террасы открывался такой, что мне прямо поселиться на ней захотелось. Как, наверное, здорово сидеть здесь в «синий» час, когда крыши, покрытые медными листами, медленно растворяются в темноте, оставляя только свои силуэты, а в домах начинают светиться оранжевые квадраты окон. А если взять с собой чашку зелёного чаю и парочку моти с голубикой[4]… Мнямс.

Доктор подошел к стеклянному ограждению, опёрся на него своими длинными руками и посмотрел на район Васастаден, раскинувшийся перед ним. Ровное поле нескончаемых коричневых и чёрных крыш, дымоходы, обитые жестью, купол кирки Густава Васы (это я в путеводителе вычитал), подъёмные краны где-то на границе района и безоблачное июньское небо над ним. Да, ради такого вида стоило сюда прогуляться.

Я решил подкормить свой инстаграм, дважды обошёл террасу по периметру, сделал несколько размытых снимков с тенями и тут же их запостил. Вайфай наверху был чумовой, так что много времени это не заняло. Кстати, я небольшой поклонник чётких фотографий. Люблю, когда на картинке не столько объект, сколько его настроение. Настроения на крыше было хоть отбавляй. Доктор изредка посматривал в мою сторону со своей обычной дружелюбной улыбкой, к которой я уже успел привыкнуть.

— Так что, господин Тадзири, с вашим расследованием? Кого вы, собственно, ищете, и как это связано с инвизами?

Я сунул мобильный в карман, достал из рюкзака прозрачную папку с фотографией Мичико Ёсикавы и протянул её доктору.

Он взял снимок, бросил на него взгляд, и вдруг его брови, похожие на пушистые перья полярной совы, удивлённо дрогнули. Потом он посмотрел на меня, как будто увидел впервые. Я, конечно, начинающий сыщик и пока плохо читаю европейские лица, но в этот момент мне стало кристально ясно, что доктор Свантесон, во-первых, видел Мичико раньше, а во-вторых, его что-то заинтересовало лично во мне.

Я лихорадочно начал просчитывать варианты. К доктору Свантесону мне порекомендовал обратиться господин Ёсикава. Он же сказал, что его дочь сейчас в Стокгольме. Возможно, он знал, что она поехала туда, чтобы встретиться со светилом в области инвизов. Тогда получается, доктор её знает, как свою пациентку. И тогда, учитывая соображения конфиденциальности, доктор не скажет мне о ней ни слова. Я же не из полиции, я же пришёл к нему с улицы. Есть малюсенький шанс, что их с Мичико связывают не профессиональные отношения, а скажем, он видел её на улице, или она его партнер по, ну не знаю, по лыжным прогулкам по крышам Васастадена… Ладно. Брошу пробный шар.

Я вдохнул поглубже и прямо спросил доктора, знает ли он эту девушку.

— Да, — просто ответил он, — но вы же понимаете, я не смогу вам ничего о ней рассказать. Профессиональная этика…

И я остался ни с чем. Доктор вернул мне фотографию и сел рядом со мной на скамью.

— Красивая девушка, — заметил он. — Похожа на куколку-кокэси. Что вы знаете о её инвизе?

— Да вообще-то ничего кроме того, что она зверски по нему скучает, — ответил я, убирая папку с фото в рюкзак. — А… А нельзя ли его как-то ей вернуть? Да-да, я уже понял, что инвизы — поганки ещё те, но если человек так скучает, то может, лучше пусть, а?

Высокий худой старик внимательно рассматривал городской пейзаж и не торопился с ответом. А когда наконец ответил, то голос его был скрипуч, будто заржавел от тех слов, которые нужно было произнести.

— Нет, не пусть. И нет, они не возвращаются. Ушли они сами, или их затвайсили номокаром — инвизы не возвращаются. Никогда.

— Понятно, — нарочито бодро кивнул я, хотя на душе у меня кошки скребли, — тогда давайте вернёмся к вопросу о номокаре, которым можно это самое… затвайсить.

— Давайте, — согласился доктор, а я приготовил блокнот на пружинке. — Итак. На чём мы остановились… Ах да. Прибор был придуман группой учёных, в которую входили как технари, так и медики. Эти люди основали компанию «Nomokar Inc», владеющую эксклюзивными правами на технологию. Первая модель была похожа на классический полароид, у ваших родителей наверняка был такой. Знаете, такая небольшая камера с встроенной кассетой для фотобумаги и реактивов? Наводите фокус, снимаете, и через минуту вам в руки выщёлкивается квадратная фотография, ещё влажная от закрепителя.

Я кивнул. Конечно, я знаю, как выглядит полароид. Мой отец (как и я) обожает фотографировать, и у него в комнате даже есть специальный шкаф для самой разной фототехники.

— Прекрасно. Так вот первый номокар выглядел примерно так же. И схема была похожей. Нужно было навести объектив на инвиза, удерживать его в фокусе несколько секунд, а затем из печатающего устройства падал на стол номо-имидж с изображением. Строго говоря, никто не знает, что происходит в этот момент. Принцип действия номокара является промышленным секретом компании, и этот секрет строго охраняется. Однако действует номокар безотказно: инвиз, номо-имидж которого удалось получить, исчезает бесследно.

— Это и называется «затвайсить»? — уточнил я, торопливо чиркая карандашом по бумаге.

Рисунок в блокноте: пушистый зверёк, обнимающий корзину конфет, перечёркнут жирным крестом. К зверьку крадётся чёрный ниндзя со свирепым лицом и неким навороченным устройством в руках. Это большая коробка, утыканная многочисленными антеннами, которые делают её похожей на квадратного дикобраза. В центре колючего кубика красуется тарелка мини-радара с изображением Весёлого Роджера.

Доктор заглянул в блокнот и покачал головой. Взял у меня карандаш и в несколько штрихов обозначил обычную фотокамеру.

— Да. В официальных отчётах обычно пишут «пройти твайс-инвиз процедуру», то есть как бы сделать невидимое невидимым дважды, но на профессиональном сленге это звучит как «затвайсить». Знаете, во времена, когда фотография была только изобретена, некоторые люди отказывались позировать, потому что боялись, что их душа будет похищена. С людьми этого, к счастью, не происходит. А вот с инвизами именно это и случается: от них остаётся лишь изображение на кусочке картона. Иногда смазанное, расплывчатое, иногда чёткое, но качество изображения никак не влияет на результат: инвиз навсегда исчезает из нашей реальности.

Здесь он притормозил, будто что-то припоминая, потом провёл морщинистой, в коричневых пятнышках рукой по своим безупречно уложенным волосам и закончил мысль:

— Так вот… Инвиз исчезает, будто кусочек картона намертво перегораживает ту прореху между мирами, в которую он сначала так легко проскальзывал.

Доктор рассказывал, не торопясь, а я открыл новую страницу блокнота и начал снова рисовать. Через некоторое время мне стало ясно, что это набросок профиля Мичико, которую я видел только на фотографии и только анфас. Ну, фантазии мне не занимать, справлюсь и с профилем. Кстати, я понимаю, почему доктору показалось, что она похожа на сувенирную куколку: нюансы азиатской внешности для европейцев неразличимы, для меня же её внешность была одновременно и привычной, и милой. Мичико — милая, подумал я, и занялся контуром её лица. Вопросы, впрочем, задавать не забывал. Раз уж доктор сменил гнев на милость и разрешил мне время от времени его перебивать.

— Значит, чтобы избавиться от инвиза, мне нужно купить номокар, подстеречь инвиза, затвайсить его, и дело в шляпе?

Он усмехнулся, на этот раз не слишком весело.

— К счастью, номокары не продаются в магазинах. Любое изобретение, как известно, можно использовать и во благо, и во вред. Номокар — мощная штука. Его действие распространяется не только на инвизов. Скажем, с его помощью можно избавиться и от безопасных воображаемых друзей, и от многих других фантомов, которых создаёт человеческое воображение. Попав в неумелые руки, номокар может натворить немало бед. Фактически, под прицелом оказались бы все люди с хорошей фантазией. После прецедента Акаму в восьмидесятом компания серьёзно пересмотрела корпоративные правила безопасности. Поэтому все номокары являются собственностью компании, каждый из них имеет свой серийный номер и их использование строго отслеживается.

Запись в блокноте: Прецедент Акаму?? Что это та

Грифель хрустнул и сломался. Я достал из рюкзака свой складной нож и очинил карандаш. Покрутился вокруг, глядя, куда бы ссыпать стружки, вопросительно посмотрел на доктора, тот кивнул на пепельницу в углу террасы. Пока ходил их выбрасывать, обдумал услышанное и решил уточнить для верности.

— Подождите, подождите, я не понял. Но ведь воображаемого друга может видеть только тот, кто придумал его, верно? Вот пусть он сам и решает, нужен ли ему этот воображаемый друг или лучше с ним попрощаться.

— Не совсем так. Существуют люди, которые могут видеть инвизов, даже если те в режиме невидимости. Они же способны видеть чужих воображаемых друзей, да что там, они видят даже чужие сны. Как вы понимаете, господин Тадзири, людей с такими исключительными способностями крайне мало, но именно в расчёте на них и создавался номокар.

Я поражённо уставился на седого старика, который рассказывал какие-то фантастические вещи, а сам при этом невозмутимо любовался облаками, проплывающими над огромным городом.

— Мало? А примерно — сколько? Как часто встречаются люди с такими способностями?

— Хм… — он задумался. — Двоих я знал лично, и пальцев одной руки мне хватило бы, чтобы сосчитать тех, о ком я только слышал. Каждый из них в своё время получил лицензию и работает (или работал) по контракту на весьма выгодных для себя условиях. Таким образом, компания производит номокары и предлагает услуги Охотников, умеющих ими пользоваться.

— Ничего себе системку нагородили! — буркнул я, решив больше ничему не удивляться. Лучше займусь прорисовкой ресниц Мичико. На фотографии не очень видно, но я уверен, ресницы длиннющие.

— Да, система сложная, но не забывайте: только с появлением номокара у детей и их родителей появился реальный шанс на кардинальное решение проблемы. Жуткий призрак пожизненной изоляции — принудительной или добровольной — отступил навсегда.

— Понятно. Так что же нужно сделать, чтобы избавиться от инвиза?

— Сначала нужно получить подтверждение, что это именно инвиз, потенциально опасное явление для человека. Поэтому первым шагом будет обращение в компанию «Nomokar Inc». Юридически процесс похож на развод: сначала вас посылают на консультацию к психологу, далее — на освидетельствование к специалисту, потом вам снова объясняют все выгоды и возможные риски, и наконец вы подписываете бумаги: вы должны письменно подтвердить своё согласие с изъятием инвиза. Естественно, в случае с детьми подтверждение подписывают их родители или опекуны. Но, опять же, только после заключения детского психолога.

Я снова прокрутил в памяти все известные мне факты. Господин Ёсикава утверждал, что его дочь потеряла инвиза. То, что это именно инвиз, ему могли подтвердить только в «Nomokar Inc». А это значит, что никакой потери не было. Инвиза Мичико Ёсикавы затвайсили чёртовым номокаром! Интересно, что за риски упомянул доктор? Я воспользовался секундной паузой и встрял в его лекцию с вопросом, что может пойти не так в процессе.

— Случается, — пояснил доктор, — что родители слишком поздно понимают, что их ребёнок не просто фантазирует, не просто придумывает игры, пусть даже и немного странные, а находится под влиянием инвиза. Некоторые родители вообще не слышали ни про инвизов, ни про способы борьбы с ними. Поэтому к тому времени, когда они всё-таки обращаются в компанию, у их ребёнка уже сформировалась стойкая зависимость от инвиза, и расставание с ним будет болезненным. В этом случае ребёнку может понадобиться дополнительная терапия, расходы на которую покрывает страховка. Стандартная страховка предусмотрена для случаев, когда ребёнок сам понимает, что инвиз ему вредит, и хочет от него избавиться — скорее всего, терапия ему понадобится в минимальном объёме. Полис «Номокар Стандарт Плюс» используется, если решение за ребёнка принимают родители, и покрывает расходы на полугодовую терапию.

— То есть дети, решение за которых приняли их родители, попадают к вам, не так ли?

— Ну, я уже почти не практикую. Но вы правы, некоторые психологи сотрудничают с компанией и работают с её клиентами, направленными на терапию. Иногда проходят годы, прежде чем человек осознает, что история, приключившаяся с ним в детстве, всё ещё влияет на него. Поэтому случается, что работать нужно со взрослым. В принципе, опытному психологу не обязательно быть специалистом по инвизам и номокарам, достаточно уметь работать с зависимостью. Хотя, конечно, инвиз-зависимость имеет свою специфику.

Ничего себе! Эта история нравилась мне всё меньше. Я отложил в сторону блокнот с незаконченным портретом, встал и отошел к стеклянному ограждению. Теперь была моя очередь постоять там, глядя на далёкий подъёмный кран, который медленно поворачивал стрелу с подвешенным к ней грузом. Доктор молча сидел на скамье, и краем глаза я видел, что он наблюдает за мной. Ладно, пробормотал я себе под нос, давай-ка попробуем проиграть эту ситуацию на собственной шкуре. Предположим, в один странный день у меня появился воображаемый друг. Плюшевый и кавайный. Скажем, Чеби.

У нас в семье их целых два: мне папа купил белого (кто бы сомневался!), а Четвёртой — розового. В те годы отделы игрушек ломились от всевозможных чеби всех мастей и размеров. Старшие сёстры утверждали, что они слишком взрослые, чтобы поддаваться чебимании. Ага, так я и поверил. Будто я не слышал, как Вторая ворковала с розовым, пока Четвёртая не видела — уруру, чебуращика. Так или иначе, в нашем с Четвёртой детстве Чеби был нашей любимой игрушкой. И если представить на минутку, что какому-то инвизу захотелось бы подчинить меня себе, лучшего образа и представить было бы нельзя. Чеби был моим героем лет до двенадцати, и лишь позже на смену его детским приключениям пришёл суровый Синий Кролик с его рубиновым глазом. Эх, если бы у меня в друзьях был настоящий, а не плюшевый Чеби, с которым можно было бы разговаривать обо всём на свете! Когда дом буквально набит девчонками, даже самыми клёвыми на свете, иногда хочется, знаете ли, поговорить с кем-то о сугубо мужских делах.

И вот, предположим, тусуюсь я с Чеби, и это настоящая дружба, и он рядом каждый день… И вдруг трах-бах, он без объяснений исчезает. Просто раз — и нету. Как сильно я бы расстроился? Я прислушался к себе и понял, что я бы не просто расстроился — я бы взбесился, разозлился, всё, что угодно, но только не «расстроился». И вряд ли даже страховка «Номокар Стандарт Плюс» помогла бы. А ведь у Мичико Ёсикавы, я уверен, инвиз был таким же няшным, как мой Чеби, как она сама… Я повернулся к доктору.

— Что происходит после того, как все необходимые формальности соблюдены?

Доктор вздохнул и ответил после короткой паузы, в течение которой мы смотрели друг на друга, как люди, которые сидят рядом в очереди на удаление нижней восьмёрки.

— После этого выдаётся лицензия на использование номокара и назначается дата твайс-инвиз процедуры. Охотник выслеживает инвиза и фиксирует его. Инвиз переходит на номо-имидж и больше никогда не объявляется в нашей реальности. На номо-имидже обязательно указывается серийный номер номокара и регистрационный код Охотника. За этим компания особенно строго следит.

— А куда девается номо-имидж? — я представил себе горы бумаги, которые сопровождают весь этот процесс. Стеллажи, уходящие под потолок, и тысячи цветных изображений в прозрачных папках.

— Копию подшивают в архивную папку, а оригинал отдают ребёнку, дружившему с инвизом. Это значимый и важный момент. Теперь ребёнку нужно «отпустить» инвиза, попрощаться с ним. И он сам должен решить, что делать с этим изображением. Бывает по-разному: кто-то хранит его в комоде на чердаке, а кто-то предпочитает держать его при себе.

Мы помолчали. Наверное, можно было бы ещё что-то спросить, но я почему-то не мог придумать больше ни одного вопроса. Всё моё любопытство куда-то испарилось, и я думал только о том, что чувствовала маленькая девочка, когда Охотник компании «Nomokar Inc» выследил и затвайсил её инвиза. Мне хотелось не просто найти её по просьбе господина Ёсикавы, величайшего мангаки и заботливого отца, я хотел помочь ей. Возможно, именно это и имели в виду мои сёстры, когда говорили о моём длинном носе, который я сую не в свои дела.

Поблагодарив доктора за исключительно полезную информацию и бесценное время, которое он так щедро потратил на меня, я вежливо поклонился. Он поднялся со скамьи и немного неуклюже поклонился в ответ, добавив, что был рад знакомству и что будет рад помочь, если его консультация понадобится ещё раз. Я снова поблагодарил его и снова поклонился. Потом повернулся и направился к двери лифта. А когда нажал кнопку вызова, он задал мне странный вопрос.

— Скажите, господин Тадзири, — спросил он, — а в детстве вас не называли Одуванчиком?

Я улыбнулся и сделал губами фффух, так что моя лёгкая белая чёлка распушилась во все стороны. Конечно, называли! Думаю, всех альбиносов независимо от национальности дразнят то эльфами, то одуванчиками. А мама и сёстры до сих пор иногда зовут меня Снежинкой, это домашнее прозвище такое, и я на них не обижаюсь.

06. Джефф по прозвищу «Барабанщик», остров Пайанг, Таиланд

Когда это случилось в третий раз, я сказал себе: ну, хватит. Хорошенького, типа, понемножку. Полежал чутка, таращась в темноту, как филин, слушая ровное дыхание спящей Кайсы. Потом вылез из постели, натянул штаны и вышел на берег. Была бы дверь — шарахнул бы ею на прощанье. Но двери у нас не было, вместо неё Кайса повесила на входе цветной платок со слонами, купленный на местном рынке. Так я, выходя, запутался в дурацкой тряпке и чуть не своротил хлипкую халабуду. А и своротил бы — туда ей и дорога. Домик, етить, на песке.

Вышел, стою, скрежещу зубами — в фигуральном, само собой, смысле. Море рядом катает гальку в прибое. Цикада на пальме заткнулась, наконец. Горизонт светлеет понемногу. Холодно, как на северном полюсе. И я вместо пингвина — в одних штанах на голое тело. Сдёрнул с верёвки большое полотенце, закутался в него поплотнее. Дождусь утра, и попрощаемся. Может, к утру я придумаю, что ей сказать. Хотя что тут скажешь, и так всё ясно. И не на неё я злюсь, а на себя, придурка. Почти тридцатник чуваку, а девчонкам до сих пор верить не разучился.

Слышу, Кайса вроде проснулась. Свет зажгла, на песке тени от слонов заиграли. Вышла, прижалась сзади. Горячая со сна, аж жжётся.

— Ты чего тут, — спрашивает. И ладошкой тёплой — нырь под полотенце.

— Ничего, — отвечаю. Ладошку на пузе у себя поймал, сжал тихонько.

— Приснилось что-то? — и в затылок мне дует.

Тут я не выдержал. Мне приснилось? Надо было сразу с ней поговорить, да я всё думал, может, случайность, может, мне показалось. А сегодня разглядел во всех деталях — нет, не показалось. Повернулся к ней, чтобы лицо её видеть, и спокойненько так спрашиваю.

— Кайса, — говорю, — что за рыжий чувак тебе снится?

Спросил, а сам внутри весь поджался, хорошо, хоть не зажмурился. Терпеть не могу, когда люди мне врут. Кайсу на вранье не ловил пока, но сейчас, похоже, придётся.

Смотрю, а девочка моя не занервничала, а только удивилась сильно. Ресницами захлопала, в глаза мне заглядывает. Откуда, спрашивает, я знаю, что ей снится. Она что, во сне разговаривает? Ну, я особо миндальничать не стал, брякнул, как есть.

— Нет, спишь ты тихо. Просто я вижу чужие сны. И всегда видел, с самого детства. Такая у меня типа супер-способность.

Бухнул и жду, что дальше-то будет. Злюсь не меньше, но чувствую, надежда затеплилась, что она вывернется, уж не знаю, как. Хорошо бы.

— Вау, — говорит она, а сама вроде как затуманилась. Сон, что ли, вспоминает? Сон, вообще-то, был невесёлый. Будто идут они вместе по дороге, а потом рыжий этот её обгоняет и уходит всё дальше. Она за ним бежит, а он оглянется, и снова от неё шпарит. Три ночи подряд за ним гонялась, так и не догнала.

Ладно, второй подход к снаряду.

— Да не то, что бы прям «вау». Как по мне, я бы лучше без всякого «вау» обошёлся, да только меня не спросили. Так что у тебя с этим рыжим-то, Кайса? Бывший твой, что ли?

Прямо вскинулась сахарная моя. Вижу, чутка разозлилась тоже. В глаза мне глянула, и без улыбки так:

— Да нет, Джефф, не бывший.

Да твою же за ногу. Сердце в яму — уух.

— Брат это мой. Старший.

Блин! Сердце в небо — аргх! Брательника я точно пережить могу. Приободрился, но виду не подаю. Не спугнуть бы.

— Не шибко, — гну свою линию, — на тебя он похож, вообще-то. Ты ж у меня не рыжая. И не говорила о нём никогда. Он что, это самое… умер?

— Не знаю.

Вот-те на, приехали. Ладошку из моей руки аккуратно вытянула, рядом встала. Стоим в ночи, оранжевую полоску горизонта разглядываем, как будто не видели никогда. Хотя видели сто раз. Ну ладно, не сто, но раз пятьдесят точно. Вместе мы третий месяц, спать ночью только недавно начали. До того всё другим по ночам занимались, заодно и рассветы во всех подробностях рассмотрели. Притянул я Кайсу к себе поближе, чувствую — подмёрзла уже. Замотал её в полотенце, обнял покрепче.

— Час от часу не легче. Как это не знаешь, сахарок?

— Не знаю. Он пропал пять лет назад. Ушёл в горы и не вернулся. Теперь снится мне иногда.

— Подожди-подожди, искали его хоть?

— Конечно, искали. Община спасателей с вертолётами оплатила. Добровольцы из местных, чуть не вся деревня на поиски отправилась. Мы с отцом тоже пошли. Через неделю вернулись ни с чем. У нас там знаешь, какие чащи непролазные.

— А версии вообще какие были? Зачем он в горы пошёл?

Кайса слабо улыбнулась, не отводя глаз от горизонта.

— Джефф, зимой у нас холодно, а большинство домов в деревне — на печном отоплении. Поэтому основная версия была — Олли пошёл за дровами. Присмотрел, наверное, нетронутый участок сухостоя, прикинул, как вывозить будет, и отправился. Вот только заблудиться в лесу он не мог, понимаешь. Наши мальчишки с детства в горах, как у себя дома. В общем… Мы думаем, с ним случилось что-то.

— Основная версия, говоришь, — протянул я задумчиво. — А какие ещё были?

Кайса повернула голову, посмотрела на меня искоса.

— Знаешь, я бы не стала вторую и упоминать, всё же двадцать первый век на дворе. Но если ты видишь чужие сны… Божечки, никак поверить не могу, Джефф! Мне ведь не только Олли снится, мне иногда такое привидится… Мало ли, что подсознание отчебучит, откуда картинок надёргает. Некоторые сны и вспоминать не хочется, не то что кому-то показывать!

Вообще-то Кайса — девушка северная, а значит — сдержанная. Но тут она прямо раздухарилась, брови нахмурены, личико сердитое, того и гляди, плюху заработаю на пустом месте. Хорошо, что я её в полотенце упаковал.

— Полегче, сахарок, полегче, — поцеловал я её в уворачивающуюся макушку. — Я обычно ночью крепко сплю, твои сны останутся при тебе. Брата твоего случайно засёк. А не засёк бы, неужто ты мне про него не рассказала бы?

— Ну… Со временем.

— Вот и считай, что время пришло. Так что там со второй версией?

— Понимаешь, — Кайса замялась, как будто неловко ей было говорить. — Отец считает, Олли в лес не просто так ушёл, а его хюльдра позвала с ней жить.

— Хю… Хюльдра? Эт-то что ещё за хрень такая, — спрашиваю ошарашенно.

— Ну… Это сказочный персонаж такой, наш, норвежский. Лесная нечисть, лесной дух, фольклорный элемент, даже не знаю, как получше объяснить. Выглядит, как красивая молодая девушка, но на глаза не всем показывается, а только тому парню, которого себе присмотрела в мужья. Отец, когда неженатый ещё был, от одной такой еле отбился. Понимаешь… Тот, кого хюльдра выберет и в лес уведёт, семью свою позабудет и всю жизнь проведёт, работая на хюльдру. У хюльдр хозяйство большое, они коров держат сотнями, их пасти, обихаживать надо, молоко опять же… А ещё хюльдры детей любят, а родить могут только от людей.

— Ого, — присвистнул я, — мужиков-то ваших — в сексуальное, значит, рабство угоняют.

— Вроде того.

— А как же вы различаете, где честная норвежская девушка, а где хюльдра зловредная?

— По хвосту.

— По хвосту?

— По хвосту. У хюльдр есть коровий хвост. Мощный, длинный, с кисточкой на конце, чуть ли не до полу. Но они его подвязывают и под юбкой прячут, так что на этапе знакомства можно эту деталь и не заметить.

Я тут же повернул Кайсу спиной к себе и не без удовольствия проверил, не хюльдра ли она. Хотя после трёх месяцев знакомства и так был в курсе.

— Уф-ф, пронесло! Не хватало ещё в лесную нечисть влюбиться. Хотя если хюльдры такие же классные, как и ты, я бы и с хвостом смирился, — слегка подольстился я к своей сахарной.

— Угу, — улыбнулась Кайса, — теперь я вижу, что твой русский друг был прав. Ты действительно барабанщик.

Ну, это старая история. Правда, Кайса не знает, что это был не друг, а моя бывшая русская гёрла. Она меня так дразнила, а я никак не мог в толк взять, почему. Зовут меня не Ринго, на барабанах я отродясь не играл, что ей в голову ударило — не понимаю. А русские что — известно, они все немного с прибабахом. Оно и понятно, балалайки и медведи до добра не доведут. Мою вот на барабанах, типа, заклинило. Только когда время расходиться пришло, она мысль свою на прощанье объяснила. Оказывается, в России, если ты человек лёгкий и к проблемам так же легко относишься, то говорят, что тебе «всё по барабану». Фигура речи такая. В общем, с гёрлой мы расстались, а прозвище прилипло намертво. Джефф, етить его, Драмер, а по-русски я никогда этого слова выговорить не мог.

— А было, — говорю, — чего-то ещё в пользу этой версии, кроме воспоминаний молодости папани твоего?

— Хюльдру никто из нас не видел, конечно. Но незадолго до своего исчезновения Олли заговариваться стал. Вроде беседует с кем-то, на вопросы отвечает, а рядом нет никого. Или сидит, скажем, за столом, а потом резко вскочит и из дома выбежит, как будто позвал его кто. В окно глянешь, а он к лесу чешет чуть ли не бегом. Отец только собрался с ним поговорить, да опоздал с разговором-то.

— Жаль, меня там не было, — раздумчиво протянул я.

Кайса резко дёрнулась, так что я от неожиданности руки разжал. Смотрит на меня своими голубыми глазищами, ресницами хлопает.

— Джефф, — говорит, — а ты смог бы хюльдру увидеть?

Эх. Не хотел бы я об этом. Но деваться некуда. Коготок увяз, всей птичке пропасть.

— Думаю, смог бы, — отвечаю.

— Тогда… Тогда ты мог бы нам помочь! — и аж подпрыгивает от нетерпения.

Смотрю, раскраснелась моя сахарная, да и то сказать, солнце над водой показалось и попёрло вверх по небосводу, жаркий денёк сегодня будет. Впрочем, как всегда в этих краях.

— Сахарок, я бы с радостью, но как ты себе это видишь? Даже если я пойду в горы, даже если найду твоего рыжего Олли, даже если увижу захомутавшую его хюльдру, что с того? Сама же говорила, парни свою семью не помнят, чем мне его обратно к людям заманить? Не пойдет он со мной. Я бы точно не пошёл. От красавицы жены, да от детишек… Сколько он отсутствует, пять лет? Ну, двое уже точно есть, а то и трое. А хвост что — подумаешь, даже прикольно.

— Джефф, я знаю, как с хюльдрой справиться. Я бы и сама могла, но я же этих тварей не вижу! А ты видишь!

— Ладно, — говорю, я, слегка офонаревший от такого натиска, — выкладывай.

— В прошлом году появилась у нас с отцом надежда. Мы узнали, что у соседей, в Швеции, есть фирма, которая помогает детям, которые стали жертвой инвизов.

— Блин, ещё и инвизы какие-то, — пробормотал я.

— Неважно, — отмахнулась Кайса, — я потом тебе подробно расскажу. Важно, что прибор, который изобрели для защиты от инвизов, можно использовать и против хюльдр! Он называется «номокар». Мы с отцом, как узнали, сразу рванули в Стокгольм, в штаб-квартиру компании. Но они нам отказали.

— Опаньки, как это? Почему?

— Знаешь, мы с отцом провели в компании целый день, пытаясь это выяснить. Нам сказали, что наш случай исключительный, что про хюльдр уже лет пятьдесят никто ничего не слышал. Но подтвердили, что скорее всего, номокар подействует на них так же, как действует на инвизов. Потому что, цитирую, «хюльдры — это частный случай инвизов». Они тоже могут навредить человеку.

— Ну и отлично, — говорю я. — За чем же дело стало?

— За согласием моего брата.

Кайса села на песок, как будто её за верёвочку снизу дёрнули. Нашла белый камешек, бросила недалеко. Булькнуло. Потянулась за следующим. Я тронул её за плечо.

— Кайса, не сиди на холодном. Давай-давай, поднимайся. Какого чёрта им нужно согласие, не понимаю. Он же не по своей воле того-этого… хюльдранутый.

Сахарная моя послушно поднялась, отряхнула ладони.

— В этом-то и загвоздка, Джефф. Может, он и вправду влюблён, этого никто знать не может. Компания не хочет брать на себя ответственность. Они работают с детьми, за которых решают родители. Иногда они помогают и взрослым, но в этом случае нужно, чтобы человек сам к ним пришёл и подтвердил, что хочет избавиться от непрошеного гостя. У них там принцип «не навреди» и бюрократия, как в канцелярии китайского мандарина.

— Да уж, согласие твоего брата они вряд ли получат. А если в обход? В заборе, как говорится, всегда должна быть дырка.

— Может, она и есть, но мы с отцом застряли на первой стадии. Мы даже не смогли выйти на Охотника.

— На какого ещё Охотника?

— На человека, который видит то, про что другие читают в сказках — домовых, троллей, инвизов, хюльдр. Без Охотника номокар не имел бы смысла. Он выслеживает вредоносную тварь и нажимает на спусковой крючок. Или на кнопку, что там у него. Бэнг-бэнг, и нету. Только картинка на память.

Я подивился тому, как решительно была настроена Кайса, но задумался над другим. Получалось, я такой фриковатый не один. Получалось, не я один вижу чёрт-те что. Мохнатый гномик со свиным рыльцем у моей родной тётки в саду — когда мне было шесть лет, я имел глупость рассказать о нём своей тётушке, и та чуть не упекла меня в психушку. С тех пор я помалкиваю о том, что вижу. А вижу я мир, населённый целой уймой созданий, которые к людям не имеют отношения. К счастью, мы с ними не слишком часто пересекаемся. Да я и не горю желанием особенно, так недолго и крышечкой поехать.

— Предположим, Охотника ты нашла. Своего собственного, прирученного, — и я тихонечко щёлкнул Кайсу по носу. — Только, так уж случилось, без «бэнг-бэнг». Номокара, или как там его, у меня нет и не предвидится, ты уж прости. И как что-то мне подсказывает, в скобяных магазинах эта штука не продаётся.

— Нет, не продаётся, — Кайса сладко потянулась. — Но «бэнг-бэнг» мы тебе раздобудем. Мы его украдём.

Я посмотрел на свою сахарную с некоторым обалдением. Вот так влюбишься в простую норвежскую девушку, которая обожает арбузный фреш и носит купальники цвета поросячьего уха — да ладно, ладно, должны же быть у неё хоть какие-то недостатки — а потом внезапно оказывается.

— На консультацию в «Nomokar Inc» мы пришли чуть раньше назначенного, и парнишка на ресепшене предложил нам скоротать время в музее истории компании. Мы, конечно же, согласились. Там такой, знаешь, небольшой зал, старые фотографии по стенам, отцы-основатели, первые удачные сделки, винтажные рекламные буклеты и всё такое.

Я кивнул, хотя по музеям, честно сказать, не ходок. Тем более — по историческим, чего я там не видел.

— В одной из застеклённых витрин лежал самый первый номокар, 1956 года выпуска, — Кайса посмотрела на меня торжествующе. — Это рабочая модель, Джефф! И она лежит там спокойненько, запертая на простой замок, его шпилькой открыть можно!

— Слушай, — спросил я подчёркнуто вежливо, — а ты уверена, что папаня твой от хюльдры действительно отбился? Дочура у него такая красавица, но поведения что-то не шибко примерного, а?

Ну и схлопотал, конечно, заслуженную плюху. Кайса надулась, постелила полотенце и села на него снова камешки в песке перебирать.

— А может, — я упрямо разыгрывал паиньку, хотя уже всё решил, — мне на работу туда устроиться, этим самым Охотником? Возьмут меня, как думаешь? Внедрюсь двойным агентом, дождусь, пока мне выдадут табельный номокар, отпрошусь в отпуск, и всё будет чики-пики.

— Это наш план «Б» на будущее, — оживилась моя сахарная. — Потому что он сложнее, чем план «А». Говорю же, у них там бюрократия невозможная. Нам всё это подробно разъяснили на консультации. Каждый современный номокар имеет свой серийный номер, каждый случай использования строжайшим образом документируется. Кто знает, сколько придётся ждать, пока подходящий случай представится.

— Понятно. А что с охраной?

— Думаю, видеокамеры там есть. Но лазерной сигнальной сетки вокруг витрины с номокаром точно нет. Так что нужно будет подобрать отмычку и сообразить, как обезопасить камеру слежения. Но это детали, Джефф. Ты же понимаешь.

Она подула на белый камешек и бросила в прибой, где он сразу же затерялся среди своих двойников. Я наклонился, подобрал ещё один и швырнул его туда же.

— Ладно, — говорю. — Когда вылетаем в Стокгольм?

И тут меня чуть не снесло смерчем по имени Кайса. Удивительно, как быстро человек, сидящий на земле, может подскочить и без разбега, по-кошачьи, прыгнуть на другого, стоящего рядом. Покачнувшись, я устоял, но прижал её к себе покрепче, так что сердце её колотилось теперь ближе некуда. Наверное, я и вправду барабанщик, потому что этот тихий стук волнует меня больше, чем любые слова. Так мы постояли ещё немного, а потом я повернулся и понёс Кайсу обратно в наш дом на песке.

07. Джефф по прозвищу «Барабанщик», Стокгольм, Музей истории компании «Nomokar Inc»

…а в четверг решили — хватит уже готовиться: монеты кончаются, а плана получше у нас всё равно не будет. Я сунул макет в спортивную сумку, проверил, как расстёгивается молния. Застёжка ходила плавно, не застревая на полпути. Вот и ладушки. А уж макет у Кайсы получился — не отличишь от настоящего номокара, во всяком случае, от его изображения на фотке. Конечно, если в руки взять, сразу ясно, что это надувалово, но нам же главное — время выиграть. Если макет хотя бы месяц пролежит в витрине незастуканным, мы успеем и дело сделать, и его на место вернуть. Кайса закинула на плечо свой увесистый рюкзачок, я одну теннисную ракетку в сумке оставил, а другую для понтов тоже себе на плечо повесил. Типа идём с тренировки, все дела. Ну и отправились.

В холле, как и в прошлый раз, было пусто. На ресепшене скучал какой-то салажонок, который, по-моему, и на мониторы-то не смотрел. Уткнулся в свой мобильный и набирал там кому-то сообщение. Я прямо загляделся, как ловко он это делал. Надо мне тоже так научиться. Я-то тюкаю в мессенджере одним указательным, а этот держался за телефон обеими руками и по кнопкам бил двумя большими пальцами, причём по его довольной физиономии было ясно, что попадает. Никогда не видел, чтобы у человека были такие гибкие большие пальцы. Это, наверное, новая порода людей. Специально выведенная для совместимости со всякими электронными штуками.

Я бы ещё долго таращился на это чудо природы, но тут Кайса громко с ним поздоровалась. Пацан вздрогнул, поднял голову и уставился на нас слегка испуганно, типа «кто здесь?» Я ухмыльнулся, но Кайса посмотрела на меня укоризненно, а салажонку сказала, что нам бы в музей, но мы дорогу знаем, уже здесь бывали. Тот, явно обрадовавшись, что ничего объяснять не надо, кивнул на чёрный проём около лифта. Пошарил где-то под столом, «щаз свет вам включу, подождите», щёлкнул, в проёме замерцало. Кайса поблагодарила, и мы пошли туда. У входа я обернулся, пацана снова утянуло в мобильный. Похоже, барабанщик почище моего, даже не предложил сумку в гардеробе оставить, ну, а нам это только на руку.

Не успели мы с Кайсой войти и толком оглядеться в полумраке, как в дверях замаячил ещё один силуэт. Принесла же нелёгкая, блин. И охота людям с утра пораньше по музеям таскаться, никогда этого не понимал. Невысокая азиатка в очках, сразу видно — в школе отличницей была, да и не факт, что школу закончила. Хотя насчёт возраста у азиаток никогда толком не поймешь. Видимо, я чересчур на неё засмотрелся, потому что у меня за спиной оглушительно чихнула Кайса. Согласен, некогда пялиться на отличниц, пора приступать к плану с поправкой на обстоятельства: «Видеокамера плюс посетитель». Впрочем, Отличницу мы тоже не шибко интересовали. Она бросила в нашу сторону рассеянный взгляд и направилась к экрану на стене в самом дальнем от нас углу. Надела там наушники и стала смотреть видео-интервью с первым Охотником, тем самым, из основателей компании. Тут и мы с Кайсой разошлись по своим исходным. Я встал у витрины с номокаром, а Кайса сделала вид, что изучает портрет Наездника.

А чего его изучать, обычный злыдень, по-научному — инвиз. Я теперь эту породу за километр распознать могу, после галереи-то на стене. Длиннющая такая стена, и на ней портреты рядком, по-научному — номо-имиджи. Если таблички под портретами не читать, то в жизни не подумаешь плохого. Вполне себе обычные детишки, ну, может, чутка странноватые. Две девчушки-близняшки, лет семи, с огромными тёмными глазами — стоят в обнимку, мордашки серьёзные, лаковые туфельки блестят, платьица с белыми воротничками. Взъерошенный пацан с веснушками сидит за столом, смотрит в камеру встревоженно, на скатерти — опрокинутая чашка и лужа разлитого чая. Парнишка постарше, в костюме Супермена, у раскрытого окна, с поднятой рукой и сжатым кулаком, вот-вот даст по газам и улетит на свой родимый Криптон.

Под каждой картинкой — табличка с подписью, типа «номо-имидж инвиза такого-то, выставляется с согласия анонимного клиента», а ниже столбиком — список славных деяний злыдня. Черноглазые близняшки свою подшефную до больнички довели, большие любители игры на фортепьянах были, вот она им и играла, не останавливаясь. Стремилась, вишь ты, похвалу от подруженек заслужить, пока за ней санитары не приехали. Супермен дружбана своего простенькую бомбочку смастерить подначил, тот адскую машинку собрал и с навесного моста её на скоростное шоссе скинул — вроде и шарахнуло несильно, но водила от неожиданности фуру в кювет опрокинул, да ещё три машины за ним по тормозам дать не успели. Тот, который взъерошенный, сильно кошек не любил, не повезло кошкам-то, да и бабушке его подопечного — тоже не слишком поздоровилось.

Но Наездник, однозначно, среди местных злыдней — звезда звездецкая. На вид — примерный средневековый ангелочек. Бархатные штанцы, вышитая курточка, в бледной тонкой ручонке — лошадиная башка на палочке, нормальный такой набор юного аристократа. Его номо-имидж висит в галерее наособицу, рядом с его же старинным портретом. Портрет весь покрыт сетью мелких трещин, но ангелочек, похоже, прекрасно себя чувствует под этой паутиной. Таращится оттуда на музейных посетителей, а взгляд у него — не из приятных. Смотрит, будто прикидывает, на что ты можешь ему сгодиться. Как я понял, этот лупоглазый шкет несколько поколений подряд душегубствовал в семье каких-то шотландских то ли лордов, то ли пэров. Извёл там целую уйму наследников, паршивец, пока уже в наше время его номокаром не прищучили.

Кайса, вроде как дочитав табличку под портретом мальца с лошадкой, так же увлечённо принялась разглядывать номо-имидж чьего-то ночного кошмара: чайник, у которого вместо керамического носика — слоновий хобот с жутковатой бахромой из человеческих пальцев на конце. Безобидная, на мой взгляд, штуковина, но видно, кому-то он сильно досаждал в ночи, вот и допрыгался до визита Охотника. Чайник был условным знаком, типа — всё, понеслись. Я досчитал про себя до пяти, и нажал кнопку на «блюре» в кармане. Классная штука для мелких воришек, тырящих мелочь на бензоколонках, а вот и мне пригодилась. Теперь на видеозаписи примерно с полминуты изображение будет расплывчатым, так что ни черта не разберёшь. Кайса досчитала до шести, её рюкзак как-то сам собой раскрылся, и из него на пол высыпалась пара дюжин теннисных мячиков. Мячики весело запрыгали по гладкой поверхности, Кайса ойкнула и бросилась их собирать. Как и предполагалось, «возможный посетитель» — в данном случае Отличница — волей-неволей к процессу присоединился, а я тем времени взломал витрину универсальной отмычкой.

Прошло без сучка и задоринки: зря я, что ли, в прошлый раз замочную скважину машинным маслом поил. Рядом с номокаром лежал номо-имидж того злыдня, которого нейтрализовали самым первым. Крепкий то ли карлик, то ли лилипут, в общем, из маленьких людей. Маленький-то он маленький, а такие корки отмачивал — будь здоров. Застукали его, видать, на какой-то крыше: плотный человечек в клетчатой рубахе и синем комбинезоне с короткими штанинами стоит около кирпичной печной трубы с презрительным выражением на широком лице. Ну, теперь-то от него одна картинка осталась, не забалуешь. Я зыркнул в сторону Кайсы, которая как раз удачно загнала один мячик под какой-то комод рядом с Отличницей. К моменту, когда эти двое наконец дотянулись до мяча у стены, дело было сделано. Номокар лежал, весь из себя такой компактный, в моей сумке, а макет чин чинарём пылился в витрине. Я подобрал с пола ещё пару мячиков и отнёс их девчонкам.

Мы немножко поболтали. Кайса поблагодарила Отличницу за помощь, та церемонно, как у них принято, поклонилась. Потом мило улыбнулась и спросила, откуда, мол, мы. Кайса ответила и поинтересовалась тем же самым. Выяснилось, что Отличница из Японии, но английский у неё вполне себе приличный, так что мы друг друга прекрасно понимали. Продолжая светскую беседу, обсудили музей. Я с умным видом — чай не каждый день по музеям расхаживаю — заметил, что музей первоклассный, а идея с номокаром прямо-таки круть крутецкая. Тут мы все, не сговариваясь, посмотрели на большущую фотографию основателей компании. Женщина, у которой брат погиб из-за своего инвиза, и которая придумала, как должно работать устройство. Первый Охотник, видевший злыдней — кстати, они долго считали, что он вообще единственный человек, способный их замечать. Ну и тот гениальный чувак, который сконструировал собственно девайс. На старой чёрно-белой фотографии все трое стоят в обнимку, улыбаются, а женщина с торжествующим видом держит в руках номокар. Тот самый, который лежит сейчас у меня в спортивной сумке.

Чисто автоматически я перевёл взгляд с фотографии на сумку, и почти сразу же услышал, как Отличница на своём хорошем английском спокойненько этак интересуется, что я собираюсь делать с номокаром. Здесь, честно говоря, я немного подзавис. Поднял голову и посмотрел в её безмятежное кукольное личико, на котором был нарисован исключительно вежливый интерес. С таким видом обычно спрашивают, какие у тебя планы на Рождество. Я решил было, что ослышался, но она повторила свой вопрос, и тогда Кайса, всё это время внимательно её разглядывающая, спросила, не хочет ли она поговорить об этом где-нибудь в другом месте. С превеликим удовольствием, кивнула Отличница, и мы двинули на выход.

08. Джефф по прозвищу «Барабанщик», Стокгольм, парк в центре

Далеко мы уходить не стали. Вышли из офиса компании, прочапали пару кварталов и запарковались на скамейке в каком-то сквере: мы с Кайсой рядом, Отличница чуть поодаль. Сумку с потыренным номокаром я поставил на землю перед собой. Мимо нас деловито сновали туристы и местные, а мы сидели на скамейке и жмурились, как коты на солнышке. То есть это мы с Кайсой щурились, а у Отличницы стёкла очочков на улице сразу потемнели, так что она продумывала свою стратегию со всем возможным комфортом. Я особо стратегией не заморачивался, не мой это стиль — интриги плести. Я люблю, когда всё ясно-понятно, а для этого не молчать, а разговаривать надо. И для начала — неплохо бы познакомиться. Поэтому я самым светским тоном поинтересовался у Отличницы, как её зовут.

— Мичико, — охотно отозвалась она, повернувшись к нам, чтобы я полюбовался на наше с Кайсой отражение в её очках-хамелеонах. — А вас?

Ну, мы представились тоже. А чего в шпионов-то играть попусту? Допустим, она засекла, как мы номокар тырили, и что дальше? Если бы хотела кипиш поднять, надо было это раньше делать. А теперь на видеокамере чётко записано — она с нами пришла, с нами ушла. Как минимум — соучастница. Отчего бы и не познакомиться, в общем. Посидели ещё, поулыбались друг другу, вежливые прямо на загляденье.

— А можешь рассказать, каким ветром тебя в музей занесло? — спросил я.

— Могу, — кивнула Отличница, то бишь Мичико, улыбнувшись.

Что тут скажешь, хорошая выдержка у японочки. А может, она тоже любит, когда всё ясно-понятно.

— Мне нужен Охотник. Компания держит имена своих штатных Охотников в секрете, так что официальный запрос бесполезен.

Мы с моей сахарной переглянулись. Ого, а у японочки-то, похоже, наболело. Видать, не только Кайсе неймётся от кого-то невидимого избавиться в обход обычных правил.

— Допустим. А при чём здесь музей?

— В музее я хотела нащупать хоть какую-то ниточку. Там есть видео-интервью с первым Охотником. Я подумала: послушаю внимательно, что этот человек говорит, о чём рассказывает, может, найду какую-то зацепку.

— Например?

— Ну… Это же такая необычная способность — видеть тех, кого остальные не замечают, — пояснила она. — Может, Охотники амулеты какие-то особые носят, или татуировки у них приметные. Мне любая зацепка пригодилась бы.

— Резонно. И удалось тебе что-то особенное узнать?

Она сняла свои волшебные очки, порылась в сумочке и достала аккуратно сложенную тряпочку с изображением котят в бантиках. Протёрла стёкла, снова нацепила очки на нос и помотала головой отрицательно:

— Ничего, что бы навело меня на след. Но вы, похоже, проблему с Охотниками уже решили.

— Почему ты так думаешь? — удивился я вполне натурально.

— Номокар без Охотника — что веер осенью. Так зачем вам номокар, Джефф и Кайса?

С логикой, похоже, в японских школах тоже все в порядке. Я покосился на Кайсу. Пусть сама скажет, если захочет.

— Хотим применить его по назначению, — решила не вдаваться в подробности моя сахарная.

Отличница кивнула.

— Понятно. А не хотите применить его по назначению ещё раз, для меня?

Хм. Хотя это прозвучало немного по-детски, я на эту интонацию не повёлся. Японочка знала, чего хочет, и упорно шла к своей цели.

— Нет, не хотим, — резко бросила Кайса. — С какой стати?

— Ну-у, — протянула Отличница нараспев, — может, вам нужны деньги?

Я широко улыбнулся, хотя веселиться причин не было. С финансами у нас был полный швах. Я и в Таиланде-то завис, потому что там жизнь дешёвая. Кайса — девушка простая, деревенская, сбережений тоже никаких. В общем, зелёненькие были нам нужны позарез. Ладно, проясним-ка ситуацию.

— Деньги — вещь полезная, спору нет. А зачем тебе понадобились услуги Охотника в обход компании? Почему не обратиться к спецам?

— Это неважно, — коротко ответила Отличница, и стало ясно, что расспрашивать её нет смысла. Упрямая и себе на уме.

— А что важно?

— Например, что вы и ваш Охотник можете неплохо заработать, если он съездит в Токио и нейтрализует там одну зловредную зверюшку. Я оплачу расходы на поездку и отдельно — саму работу. Скажем…

И она назвала сумму, которой хватило бы как минимум на год безбедной жизни в Таиланде для двоих. Что и говорить, приличный куш, особенно для такого прожжённого бездельника, как я.

— Ну, это нужно нашего Охотника спрашивать, — протянул я лениво.

— Спросите, — покладисто согласилась Отличница.

— В любом случае пока это только разговоры, — я закинул руки за голову и принялся разглядывать зеркальные блики на соседнем здании. — Шкура неубитого гризли.

— Почему это?

— Да потому что девайс мы увели, а инструкцию к нему украсть забыли, — я не большой дока по сарказму, но в этот раз я старался, как мог.

— Хм. А ваш, — с нажимом произнесла Отличница, — ваш Охотник разве не знает?

— Наш Охотник в компании не работает. И в жизни не держал номокара в руках. Он у нас это. Типа самородок.

— А, — коротко бросила Отличница. — Ну тогда давайте хоть посмотрим на машинку. Может, мы и сами разберёмся.

— А ничего, что вокруг полно народу? — самую малость съязвила Кайса.

— Да ладно, сахарок, — вступился я за идею. — Никто на нас и внимания не обратит. Ну, откопали чуваки в дедушкином сундуке его старую камеру и сидят на лавочке, с дедулиными настройками разбираются.

Я достал из сумки номокар. Небольшая прямоугольная коробка, довольно увесистая. Металлический корпус, покрытый тонким слоем чёрной эмали, чутка поцарапанный на углах. Объектив с одной стороны, видоискатель — с другой, круглая кнопка на верхнем ребре. Внизу — что-то вроде цилиндра с прорезью. Небольшой пластмассовый рычаг сбоку цилиндра и выпиленное в железном корпусе окошко рядом с этим рычагом. В окошке виднеется цифра «четыре», выбитая на металле и подкрашенная белой краской. Простой и старомодного вида агрегат.

— Мда, хотел бы я знать, с чего мы взяли, что эта штука работает.

— Работает! — воскликнули хором Кайса и Отличница и удивлённо посмотрели друг на друга.

— Нам говорили об этом на экскурсии, — напомнила мне Кайса, а Отличница кивнула согласно.

Да, точно. Ещё когда Кайса занималась макетом, я приставал к ней с этим вопросом. И мы прикидывали, как же получилось, что такая старая вещь до сих пор в строю. По идее, если номокар был изобретён и собран в конце пятидесятых, никакой сложной электроники в начинке быть не должно. Кнопка спуска — вот она. Объектив — вот он. Цилиндр внизу — скорее всего, для картинок — номо-имиджей. Окошко с индикатором — допустим, четвёрка показывает количество заготовок. Рычаг — если эта штука чисто механическая, то рычаг нужен, чтобы получить готовый номо-имидж.

Я посмотрел в видоискатель, Кайса и Отличница напряглись и отодвинулись.

— Эй, не направляй эту штуку на меня, — пробормотала Кайса.

— Что, сахарочек, дрейфишь?

Я развернул объектив в сторону полной пожилой леди, которая сидела на соседней скамейке с мороженым в руке, но в видоискателе скамейка оказалась пустой. Моргнув пару раз для верности, я снова заглянул в стеклянное окошко и посмотрел сквозь него на площадь, полную случайных прохожих. Никого. Номокар будто стирал людей из реальности.

— Ого, — присвистнул я. — А прикольная оптика у этой штукенции.

— Дай-ка я погляжу, — попросила Кайса.

Она уткнулась в видоискатель и долго там что-то высматривала.

— Оптика самая обычная — объявила она, наглядевшись, — а что, по-твоему, с ней не так?

Я состроил загадочную физиономию. Отличница, взглядом спросив у Кайсы разрешения, мягко вытянула номокар из Кайсиных рук и тоже посмотрела в видоискатель. Потом перевела взгляд на меня.

— Я тоже ничего странного не вижу, — сообщила она. — Объяснишь?

— Да вы что, девчата! Эта штука не замечает людей! Вон идёт старик с зонтиком, да? Заглядываем… — я старательно вперился в видоискатель. — Нет старика с зонтиком. Или вон женщина с коляской. Ну-ка… Нет женщины с коляской.

— Ах вот оно что, Джефф — Отличница выглядела довольной. — Так значит, это ты — наш Охотник?

Я опешил. Нормально эта девчонка сечёт. Сдаваться сразу не стал, решил ещё чутка побултыхаться.

— Здрасьте, приехали. Почему вдруг?

— Да просто Охотник в своём интервью именно об этом и говорил. Что номокар только похож на фотоаппарат, а на самом деле у него абсолютно другой принцип действия. Что номокар настроен для людей, которые способны увидеть инвизов, а для остальных он бесполезен. Поэтому для нас с Кайсой картинка обычная, а у тебя — подправленная. И я думаю, что если бы сейчас тут, в сквере, был инвиз, ты бы его сразу увидел в видоискателе.

Я пожал плечами. Обычно, чтобы мне увидеть инвиза или чей-то сон, мне нужно сначала поймать как бы дрожание воздуха возле человека. Еле заметная волнистость около кого-то, её я замечаю легко. Нужно сфокусировать взгляд на этом дрожании, и через пару-тройку секунд проявится вся картинка, сначала контуры, затем объём. То есть мне действительно нужно приложить какие-то усилия, чтобы засечь инвиза. И это несказанно меня радует, потому что если бы я видел всё, что творится около людей, без усилия, то давно бы улетел кукушечкой.

— Да ладно тебе, что прикопалась. Ну вижу я всякую нежить, но хвастаться тут нечем.

— Джефф, — серьёзно сказала Отличница. — Ты даже не представляешь себе, как я рада, что с тобой познакомилась.

Я промолчал. А что тут скажешь?

— Допустим, Джефф увидит инвиза, — подала голос моя сахарная, — что дальше?

Отличница покрутила номокар в руках, ощупывая его корпус.

— Видимо, просто нажать вот эту кнопку. И каким-то образом достать из этой штуки готовый номо-имидж.

Тут они обе посмотрели на меня ожидающие, так что я вздохнул и подытожил:

— В общем, девчата, прежде чем идти на дело, нам нужен пробный прогон. И здесь я вижу сразу две проблемы. Первая — на ком пробовать. Вторая — мы не знаем, на сколько раз хватит этой машинки. Что, если у неё остался только один выстрел по злыдням, а мы его потратим на тренировки?

Мы посидели ещё немножко, задумчиво таращась на номокар в руках у Отличницы.

— Ладно, — сказал я наконец, — предлагаю считать, что вот эта цифирка — четвёрка — означает количество заготовок для номо-имиджей. Теперь дело за малым — на чём будем испытывать?

— А помните чайник с хоботом? Ну этот, противный, с пальцами, — благовоспитанно, как в школе, подняла руку Отличница. — Если я поняла правильно, Охотники даже сны других людей могут увидеть.

Мы с Кайсой посмотрели друг на друга и улыбнулись. Дельная идея!

— Тогда, — я аккуратно забрал поцарапанный девайс у японки, — тогда, сахарочек, мне нужна лицензия на отстрел какого-нибудь твоего ненужного сна.

— Подожди-подожди, — моя сахарная нахмурилась, — я точно не хочу, чтобы ты сномографировал кого-то из людей, которые мне снятся.

— Затвайсил. Это называется — затвайсить, — уточнила Отличница.

Мы посмотрели на неё вопросительно.

— Инвизы — невидимы. Невидимость — их основной признак. А «затвайсить» — сделать невидимое невидимым дважды, — пояснила она. — Что-то вроде профессионального сленга.

— М. Понятно, — кивнула Кайса. — Короче, Джефф, я не хочу, чтобы ты это самое кого-то из людей, которые мне снятся. Подкарауль какой-нибудь, ну я не знаю, цветочный горшок. Или там тумбочку. Камешек. И пейзажи, пожалуйста, не трогай, мне иногда снятся волшебные пейзажи. Замёрзшие водопады и изумрудные озёра.

— Ладно, сахарочек. Не беспокойся, что-нибудь маленькое и ненужное.

Мы, довольные готовым планом действий, повернулись к Отличнице.

— Ну, давай свой мессенджер. Что у тебя, «телеграм» или «вотсап»? Или какой-нибудь ваш местный, японский? В крайнем случае эсэмэску тебе наберу. Если тест пройдет удачно, мы с тобой свяжемся. Если мы угадали и здесь, — я постучал по четвёрке в жестяном окошке, — появится тройка, значит, мы на верном пути. Тогда придёт время для аванса. Согласна?

Отличница кивнула, тёмные очки сверкнули и отзеркалили солнечного зайца мне в глаза. Я заслонился рукой и добавил:

— Вот и ладушки. Дальше я делаю то, ради чего мы вообще всю эту бодягу затеяли, и здесь появляется двойка. После этого и в Токио могу сгонять. Готовь инструкции для своего злыдня. Придётся его забороть, бедолагу. Или как там правильно — затвайсить. Он у тебя сильно зловредный?

— Сильно, — как-то нехотя кивнула Отличница, но большой уверенности я в её голосе почему-то не услышал.

09. Джефф по прозвищу «Барабанщик», Норвегия, где-то в горах

…но и на следующее утро моросило по-прежнему, струйки воды бойко шустрили по мутному стеклу маленького окошка. Джефф, от души чертыхнувшись, нехотя вылез из спальника. Пригнувшись, чтобы не впилиться башкой в потолок, подошёл к двери, распахнул её настежь. Небо было светло-серым, но без черноты. Гроза отгремела ночью, так что имелись все основания надеяться, что проливного дождя не будет. Хотя он начинал сомневаться, случаются ли солнечные дни в этой стране в принципе. Лило с момента, когда они с Кайсой вышли из самолёта в аэропорту в Осло. Лило, пока они добирались до деревни Кайсы на поезде. Лило, когда Кайса провожала его до этой вросшей в землю избушки, построенной невесть когда местными лесорубами. Пять лет назад на этих горных склонах велись поиски пропавшего брата Кайсы, это было место, куда он ушёл и откуда не вернулся.

Охоту на хюльдру решили начать тоже отсюда. Проведя неделю в дожде и слякоти и облазив все близлежащие заросли, Джефф понял, что дело затягивается. На заброшенных, еле заметных тропинках им никто не встречался. Максимум — в мокрых кустах кто-то хрустел ветками, да пару раз они видели, как из дупла в старой сосне высунулась любопытная беличья мордочка. Сверкнула на них бусинами глаз и снова скрылась в темноте своего убежища. Обычный лес, никаких признаков прекрасных девушек с хвостами или без оных. А вчера им пришло в голову, что дело может быть в присутствии Кайсы. Возможно, хюльдры сторонятся влюблённых парочек, а если так, то вдвоём они хвостатую красотку не выследят. Поэтому Джефф уговорил Кайсу — давай-давай, сахарочек, а то ещё растаешь ненароком — вернуться в деревню, а сам остался здесь — с дождём на пару. Он ещё раз посмотрел на мокрый лес и снова чертыхнулся, но уже без сердца, чисто для порядка. Дождик шуршит — и пусть себе. Пасмурные дни в его жизни случались и раньше.

Он вскипятил воду для кофе, плотно позавтракал, побросал в рюкзак еду, которой хватило бы на три дня и которая, слава современным технологиям, весила не больше килограмма. Комплект запасной одежды был чуть тяжелее, но на этом Джефф экономить не стал. Пусть будет. Когда собираешься основательно заблудиться, пригодится и одежда, и спальник, и палатка-гамак, хотя Джефф надеялся, что раскачиваться в ночи между двумя соснами ему не придётся. Дождевик в весёленький цветочек, который Кайса купила для него в газетном киоске в аэропорту, он оставил висеть на крючке: ему нравилось на него смотреть и думать про Кайсу, но наряжаться таким пугалом в лес — только хюльдр смешить. Или наоборот, заинтересовывать, а зачем нам лишнее внимание? Нам оно ни к чему, думал он, пока натягивал через голову непромокаемый анорак. За анорак, впрочем как и за остальную, совсем не дешёвую, экипировку, стоило поблагодарить Отличницу. Её щедрый аванс покрыл все расходы на этнографическую, скажем так, экспедицию.

Джефф похлопал себя по карманам, проверяя, всё ли взял. Проконтролировал заряд у мобильного телефона, отметил координаты избушки в GPS-навигаторе. Повесил на шею номокар, бережно упакованный в чехол от кодака. Девайс был успешно опробован на портновских ножницах, которые приснились Кайсе ещё в Стокгольме. Ножницы были огромные и чересчур самостоятельные, хищно щёлкали лезвиями, будто примеряясь на кого-то напасть, так что Джефф без всякого сомнения прицелился и нажал кнопку. Кайса, увидев утром получившийся номо-имидж, ойкнула и благодарно чмокнула Джеффа в колючую щёку. Четвёрка на счётчике сменилась тройкой, что подтвердило предположение о количестве оставшихся заготовок. Единственным обстоятельством, указывающим на солидный возраст номокара было то, что полученный номо-имидж всё время норовил свернуться в трубочку и принять форму цилиндрической кассеты, в которой он так долго пролежал.

Джефф бросил прощальный взгляд на дождевик в цветочек и вышел из-под крыши на влажный воздух. Дождю надоело моросить, но и лить в полную силу ему было лень. Поэтому он нехотя, одну за другой, ронял редкие капли на плечи и голову Джеффа, как музыкант на гастролях пробует клавиши на незнакомом инструменте. Джефф постоял на площадке у входа, придирчиво рассматривая несколько узких тропинок, которые расходились от неё в глубь леса, хмыкнул и завернул за избушку. Там он хмыкнул ещё раз и ломанулся, как разбуженный медведь из берлоги, в заросли колючего кустарника. В эту сторону они с Кайсой не ходили.

Принцесса, мать её, Шиповничек, шипел он, продираясь сквозь кусты жимолости и калины. Заросли сменялись небольшими заболоченными пятачками, на которых он кружил, выбирая, в каком направлении идти дальше, и лез туда, куда лезть хотелось меньше всего. Лесная чаща будто вступила в сговор с дождём и делала всё, чтобы отвадить непрошеного гостя. Джеффу приходилось уворачиваться от агрессивных веток, так и норовящих хлестнуть его по лицу; высокая трава цеплялась за колени, а болотные кочки предательски уходили из-под ног. Однако чего-чего, а упрямства ему было не занимать. Так что он пёр напролом, обходя по короткой дуге только самые непроходимые участки. Несколько раз он замечал, что ходит по кругу, возвращаясь к одной и той же поваленной сосне, но это его не останавливало. Он хлопал сосну по намокшему боку, произносил короткое четырёхбуквенное слово и опять вламывался в кусты. В худшем случае, у сосны и заночую, думал он, то и дело вытирая мокрое лицо рукой.

Тому, кто гонял Джеффа по кругу, эта игра надоела раньше. Поэтому этот кто-то взял и резко выключил заросли. Вынырнув из-под очередного хищного куста, требовавшего за проход по своей территории кусок анорака, а лучше бы — глаз, Джефф увидел перед собой мрачный ельник. Не самый лучший пейзаж планеты Земля, но после зарослей дикой розы высотой чуть ли не с дом и колючками чуть ли не в дюйм, Джефф обрадовался ёлкам, как родным. Здесь, по крайней мере, не нужно было продираться, а можно было просто идти, практически — прогуливаться. Дождь постепенно разыгрывался, перейдя от монотонных гамм к более энергичным проигрышам. Джефф накинул капюшон и постоял немного на границе между зарослями и лесом. Посмотрел на часы, присвистнул. Четыре часа в кустах, один, под дождём. Не то приключение, которым станешь хвастать в прибрежном баре. И что-то мне подсказывает, проворчал он, что про ёлки рассказывать тоже не захочется. Он ступил на подушку слежавшейся хвои, та податливо запружинила под его весом, и тогда Джефф размашисто двинул между елями, следя за тем, чтобы колючая полоса препятствий оставалась строго позади.

Сначала просто маршировал по лесу, радуясь лёгкости передвижения. Остановившись через какое-то время, внимательно огляделся, и радость его поутихла, как и всё вокруг. Здесь было не то чтобы тихо, а — беззвучно. Птицы остались петь в кустах терновника, или что тут у них в норвежских горах растёт на погибель самонадеянным чужакам. Джефф задрал голову, стараясь разглядеть пасмурное небо, запутавшееся в еловых кронах, и увидел только несколько мутных просветов. Темно, тихо, и ещё это странное ощущение, знакомое любому горожанину, которого случайно занесло в дикую чащу: будто кто-то неслышный крадётся за тобой след в след и — растворяется невидимкой в воздухе, стоит тебе обернуться.

Отпечатков лап или ног на еловой хвое не наблюдалось. Кайса рассказывала, что в местных лесах тропинки протаптывают не столько люди, сколько звери, но сюда, похоже, не заглядывало и зверьё. Зато паутины здесь было — пропасть. Некогда обширные сети, вольно раскинувшиеся на еловых ветвях, свисали теперь с них мокрой бахромой. Мёртвые бабочки, запутавшиеся во влажных лохмотьях, не делали пейзаж приветливее. Ещё здесь росли мухоморы, но не те жизнерадостные и горошистые, какие красуются там и сям у Диснея и его семи гномов, а какого-то мутного оранжево-коричневого оттенка, с белёсой редкой сыпью на плоских шляпках. Джефф с удовольствием бы пнул парочку, чтобы хрусткие шляпы — всмятку, но когда находишься на территории противника, не стоит вести себя вызывающе. То, что противник уже нарисовался где-то неподалёку, Джефф чувствовал загривком. Он вглядывался в сумрак, стараясь уловить знакомое дрожание, даже достал номокар и, чувствуя себе глупее некуда, повернулся кругом, вперившись в видоискатель — нет, ничего. Что-то здесь как-то стрёмно, подумал он, стёр с лица налипшую паутину и снова двинулся по ельнику широкими шагами.

На часах было около двух пополудни. Значит, у него есть ещё около семи-восьми часов для прогулок в еловых потёмках, потом солнце сядет. Тогда короткую июньскую ночь — хочешь не хочешь — придется провести здесь, среди серых деревьев, похожих на обглоданные рыбьи скелеты. Весёленькая перспектива, нечего сказать. Интересно, это ему только кажется, или долбаные ёлки здесь растут гуще, чем на границе леса? Он убрал номокар в чехол и снова пошёл вперёд, внимательно обходя особо гостеприимные еловые особи, которые топорщились во все стороны острыми обломанными ветвями, похожими на шампуры. Плотная, почти осязаемая тишина. Еле слышный стук дождя по капюшону. Глухой шорох ветки, которую он задел, проходя. Солнечный зайчик прямо в глаза.

Джефф остановился, ослеплённый. По зрачкам, привыкшим к полумраку, резануло так, что он зажмурился. Разомкнул веки, похлопал ресницами. Посмотрел наверх — всё то же мутное бесцветное небо, да и того почти не видать. Солнцу взяться неоткуда. Посмотрел в чащу перед собой, и тут опять сверкнуло, шагах в пятидесяти от него. Снова, ещё и ещё, так что солнечные блики так и запрыгали вокруг него, чуть ли не дёргая за рукав: ну давай, что стоишь, пойди, посмотри, что там! Окей, буркнул он себе под нос, давайте-ка взглянем, что у нас там. Не выпуская источник вспышек из виду, принялся пробираться к нему между стволов и наконец подошёл близко. На длинном еловом сучке висело небольшое круглое зеркальце в металлической оправе. Оно крутилось на потемневшем от сырости шнурке и рассыпало вокруг себя солнечных зайцев. Любопытство сгубило кошку, ухмыльнулся Джефф, наклонился к зеркалу и заглянул в него.

В зазеркалье дождя не было. И ельника там не было тоже. Зато там обнаружилась высоченная стена из падающей воды. Вода сверкала на солнце и бесшумно, будто у водопада был выключен звук, разбивалась о гладкие валуны у его подножья. Разглядеть картинку получше мешали капли на стекле. Джефф выудил из кармана бумажную салфетку, попытался протереть зеркало и обнаружил, что оно забрызгано с обеих сторон. На этой стороне нудил мелкий дождик, а на той на стекле оседала водяная пыль, висевшая в воздухе. Пока Джефф возился с зеркалом, у водопада появилась маленькая фигурка девочки в длинном платье. Девочка смотрела в его сторону и приветливо махала рукой. Понятненько, подумал Джефф, выпрямляясь. Это я типа портал нашел, только пузырёк с надписью «Выпей меня» под ёлочку положить забыли.

Он постоял немного, слушая шорох дождя. Хей, сказал Джефф нарочито громко. Как насчёт пузырька? Гулкие слова упали на подушку из хвои и там погасли. Мокро, сумрачно, беззвучно. Зеркальце крутанулось снова, а позади раздался отчётливый хруст, будто кто-то выбрал сучок позвончее и переломил его надвое прямо над ухом. Джефф быстро обернулся и увидел девочку из зеркала, стоящую в двух шагах от него. Ага, улыбнулся он, а вот и пузырёк. Маленький и рыженький.

— Ты пришёл в гости или потерялся? — деловито спросила девчушка. Ей было года четыре, не больше. Зелёное платье чуть выше щиколотки, рыжие пушистые волосы, любопытные ореховые глазёнки. На тоненьком запястье — браслет из деревянных кубиков, нанизанных на бечёвку, на них вырезаны какие-то угловатые значки, будто сложенные из сломанных еловых веток.

Вот когда пригодились уроки норвежского, на которых Кайса настаивала с начала их отношений. Она считала, что если пара двуязычная, то неправильно разговаривать на языке только одного из партнёров. Джефф этого прогрессивного мнения не разделял, он был уверен, что старого доброго английского должно хватать на все случаи жизни, но чего только не сделаешь ради своей сахарной. Поэтому вопрос рыженькой он отлично понял.

— Я есть потерян, — уверенно ответил он.

— Понятно, — малышка наклонила пушистую голову набок, — мама так и говорила, что ты придешь в гости, когда я вырасту.

— Что? Не понимать, — удивился Джефф.

— Ну ты же мой жених? Ты пришел со мной познакомиться?

Если что-то и могло вырубить Джеффа со стопроцентной гарантией, так это слово «жених», употреблённое в непосредственной близости от него и к нему же относящееся. Выучить-то он его выучил, но был уверен, что оно ему ещё долго не пригодится. А вот поди ж ты — прилетело, откуда не ждали. Поэтому он первым делом потерял дар норвежской речи, а потом отрицательно и энергично замотал головой, так что вода с капюшона веером полетела в стороны, как с отряхивающегося пса. Покашлял, прочищая горло.

— Не я жених. Я есть потерян.

— Наверное, ты просто этого ещё не знаешь, — рыженькая улыбнулась, продемонстрировав неполный комплект маленьких белых зубов, — я же ещё не выросла.

— Мнэ-э, — только и смог сказать на это он.

— Пойдём, покажу тебе, где я живу, — девчушка шагнула к нему и протянула маленькую ладонь. Джефф, поколебавшись, взял её за руку.

— Теперь нужно посмотреть в окошко.

— Окошко? А, здесь! — он послушно наклонился к зеркалу, которое по-прежнему крутилось на верёвке, рассыпая по ёлочному сумраку световые отблески, и осторожно в него заглянул.

Грохот воды и яркий солнечный свет обрушились сверху, будто кто-то ведро опрокинул. Позади Джеффа теперь ревел водопад. Перед ним расстилалась ровная зелёная лужайка и шумела берёзовая роща, на ветке одного из деревьев крутилось знакомое зеркальце. Девчушка вытянула свою ладошку из его руки и с важным видом принялась собирать то ли цветы, то ли какую-то лесную ягоду. Она то и дело садилась на корточки спиной к Джеффу, и всякий раз, когда она это делала, из-под длинного подола платья показывался рыжий кончик её хвоста. Пушистая, аккуратная кисточка, как у недавно рожденного телёнка. Конечно, затеяв охоту на хюльдру, не стоит слишком удивляться хвостатым девочкам, встреченным в предположительных местах обитания взрослых хюльдр. Но Джефф, заметив эту кисточку, почему-то расстроился. Он смотрел, как малышка собирала ягоды — да, точно, это была ранняя июньская земляника — а на душе у него скребли кошки. Ладно, пообещал он себе, как-нибудь разберусь.

Первым делом он снял рюкзак и стянул с себя мокрый анорак. Потом решил определиться со стратегией отступления.

— Хей, малышка! А как я есть возвратить? Снова маленькое окно? А я один — оно пропустить?

Девчушка обернулась, ойкнула озабоченно и вприпрыжку подбежала к нему.

— Нет, через окошко никому нельзя! — она состроила серьёзную мину и погрозила маленьким пальчиком. — Мама не разрешает туда ходить. Ты ей не говори, что я там была, ладно? Не скажешь?

Она придирчиво оглядела горсточку ягод в своей маленькой ладошке, выбрала самую крупную и протянула её Джеффу. Тот с самым серьёзным видом осмотрел ягоду со всех сторон и осторожно положил её в рот. Причмокнул, кивнул одобрительно: вкус прямиком из детства, точь-в-точь как клубничный бабл-гам, когда только-только начинаешь его жевать.

— Не делай бояться, я не скажешь. Так где я обратно?

— Окошко у нас что-то вроде черного хода, а если тебе захочется обратно, ты под водопадом пройди. Видишь, вон там, сбоку, большой белый камень. На него встаёшь — и под водопад шагаешь.

— Понял, — кивнул Джефф, который уловил чёткую связь «белый камень» и «иди под водопад».

— Всё, готово, — объявила рыженькая, демонстрируя ему длинную травинку, на которую были вкривь и вкось нанизаны краснобокие земляничины, — теперь пойдём, я познакомлю тебя с мамой, папой и сестричкой. Нам вон туда! — и она махнула рукой в сторону скал неподалёку. Тропинка начиналась от водопада и вилась между камней, поднимаясь всё выше.

Час от часу не легче. Кажется, он услышал что-то вроде «маленькая сестра». Сестричка, значит. Он хмуро подобрал с земли брошенный рюкзак.

— А далеко мы там?

— Нет, здесь близко! Сначала до той сосны, видишь там, наверху? А оттуда уже наш дом видно. Догоняй!

И она деловито направилась к холму, старательно держа соломинку с ягодами перед собой. Пушистая кисточка её хвоста то скрывалась под подолом, то снова показывалась, и он никак не мог перестать на неё смотреть. Они с Кайсой здорово поругались, когда говорили о детях, которые могут быть у Олли. Как ты не понимаешь, горячилась Кайса, хюльдры — не люди! Это нечисть лесная, они уводят наших мужчин, потому что своих у них нет! Мальчишки у них не родятся, только девочки. А чтобы мужьям домой не хотелось, хюльдры их очаровывают, так что те накрепко забывают о своей человеческой семье. Затвайсишь хюльдру, чары развеются, и Олли очнётся! Вот увидишь, ещё и спасибо тебе скажет!

Джефф не был уверен, что дождётся благодарности от Олли, но и Кайсу понять можно, не говоря уж о её родителях. Может, и версию про хюльдру придумали лишь для того, чтобы хоть как-то смягчить боль потери. Типа да, Олли пропал, но не сгинул, а жив и здоров, просто находится где-то, куда другим людям ходу нет. Теперь же, когда жизнерадостное доказательство, энергично помахивая хвостиком, топало перед ним, Джефф чувствовал себя хреново. Кайса про детей Олли и слышать не хотела. Твердила, как заведённая, про лесную нечисть и чары окаянные, но он-то видел, что эта мысль тоже её мучает. Дети хюльдры стояли между ней и её братом, а решать эту проблему выпало ему, барабанщику.

Узкая каменистая тропа была не слишком крутой, но всё же и не самой удобной дорогой на свете, и шли они медленно. И хотя Джефф не особенно торопился, обдумывая ситуацию, он предложил своей спутнице прокатиться на нём верхом. Предложение вызвало бурный восторг. Заявив, что папа всегда так делает, девчушка, повизгивая от предвкушения, забралась Джеффу на плечи. Он на всякий случай придерживал её за маленькие ножки, обутые в мягкие башмаки из кожи, а она обняла его за голову и устроилась поудобнее на его плечах. И даже начала напевать бодрую, хоть и монотонную песенку.

Джефф знал эту песню. Кайса спела её, когда он впервые попросил продемонстрировать, как звучит норвежский язык. В ней рассказывалось про чувака по имени Маннелиг, который не женился на весьма состоятельной девушке, как та его об этом ни просила. Она предлагала Маннелигу двенадцать мельниц с медными жерновами, дюжину быстроногих лошадей, золотой меч, не знающий поражения и белую шелковую рубашку в придачу, но чувак стоял намертво и от этих несметных сокровищ отказывался. Возможно, он в принципе не хотел жениться, предположил тогда Джефф, и Кайса, поразмыслив, с ним согласилась.

Тем временем они дошли до сосны у перевала, и теперь оставалось только спуститься.

— Вон там, внизу, видишь? Это наш дом! — крикнула маленькая хюльдра сверху.

Джефф посмотрел вниз из-под руки. Небольшая долина лежала перед ними. Зелёное пастбище со стадом коров цвета топлёного молока. Бревенчатый домишко с двускатной крышей, цветочная клумба у крыльца, нарядные занавески на окнах. Еле заметный дым из трубы. Женщина в яркой полосатой юбке и белой кофточке идёт в сторону дома, держа за руку маленького ребёнка. Мужчина колет дрова во дворе дома.

— Знаешь что, — Джефф осторожно опустил девчушку на землю, — я уставать. Ты бежать домой, а я отдыхать и тоже приходить.

— Ладно, — охотно согласилась та. — Ты тут посиди немножко и приходи к нам. Я про тебя ничего не скажу. Это будет сюрприз!

И она медленно, внимательно глядя под ноги, пошла вниз. Джефф подождал, пока из виду скроется рыжая макушка, и стал спускаться тоже.

Дорожка петляла между большими камнями и какими-то остро пахнущими зелёными кустами с синими ягодами и колючими верхушками-крючками. Долина внизу просматривалась, как на ладони. Наверное, снизу тоже было хорошо видно, кто движется по склону, но видимо, родители рыжика никого с этой стороны в гости не ждали. Постепенно Джефф начал различать лица обитателей лесного хутора. Больше всего его интересовал рыжебородый мужчина, без устали махавший огромным топором на длинной рукоятке. Очевидно, это занятие было ему по душе, так что гора расколотых чурбаков перед ним росла. Джефф порылся в рюкзаке и достал фотографию пропавшего брата Кайсы. Несомненно, это был он. Пять лет на свежем воздухе явно пошли ему на пользу. Олли раздался в плечах, отрастил густую бороду и выглядел как человек, который знает, зачем живёт. С одной стороны, Джефф был рад, что Олли отлично выглядит, а с другой — насколько было бы проще, если бы исхудавший мужчина был прикован к колоде, чтобы под его ввалившимися глазами были чёрные круги, и чтобы женщина, которая сюда его затащила, была страшна, как смертный грех.

Джефф спустился к самому подножью горы и пристроился за последним крючковатым кустом. Отсюда до домика с нарядными занавесками было совсем близко. Он выпростал номокар из чехла и посмотрел в видоискатель. Олли сразу исчез из виду, а вот молодую женщину упрямое устройство по-прежнему держало в фокусе. Так же, как и крошечную девочку, которая цеплялась за материнскую руку. Они вдвоём подошли к колоде для рубки дров, и женщина обняла воздух. Джефф поглядел поверх номокара. Олли обнимал жену, их дочка держалась одной рукой за ладонь матери, а другой — за штанину отца. Вторая рыженькая девочка вприпрыжку неслась к ним со стороны горного склона, путаясь в своём длинном зелёном платье, а её хвост упруго пружинил за маленькой спиной, приподнимая подол. Вот она добежала, протянула травинку с ягодами женщине, рассказывает о чём-то взахлёб. Теперь все четверо смеются. Джефф смотрел на эту семейную идиллию, покусывая соломинку.

Тем временем взрослая хюльдра взяла дочерей за руки и повела их к дому. Мужчина секунду смотрел им вслед, потом поставил очередной чурбачок на колоду, поднял топор и опустил его, расколов полено на две ровные половины. Его мускулы перекатывались под рубахой. Джефф заглянул в видоискатель, взрослая хюльдра наклонилась к своей младшей дочери, поправляя у той платьице, потом выпрямилась и, обернувшись, вдруг посмотрела в сторону Джеффа, будто заметила его. Идеальный момент для «бэнг-бэнга», ухмыльнулся Джефф и убрал палец со спусковой кнопки.

Затем он встал, закинул рюкзак на плечо и быстро зашагал наверх. Понятия не имею, подумал он, как я буду объясняться с Кайсой. Северное солнце медленно, но всё же клонилось к закату, а ему ещё предстояло пройти под водопадом, что бы это ни означало.

10. Сэр Арчибальд, шестнадцатый баронет Пренстон, Пренстон-Холл, Шотландия

Мой дорогой друг, наш недавний разговор не выходит у меня из головы. Я обдумывал его всю неделю и наконец понял, что мне просто необходимо поговорить с вами ещё раз. Признаться, я до сих пор скучаю по нашим неторопливым беседам в парке возле монумента Скотта, где мы частенько сиживали после лекций в университете. Каждый раз, когда вспоминаю те благословенные дни, я удивляюсь, с какой удивительной лёгкостью мы принимали от судьбы те щедрые подарки, которыми она нас осыпала, и поток которых становился тем слабее, чем взрослее становились мы. К счастью, некоторые из этих даров до сих пор остаются с нами, например, наша студенческая дружба, но великолепно беспечные времена канули безвозвратно.

И всё же хотел бы я снова посидеть с вами на лавочке с торжественным видом на древний Эдинбургский замок, под рябиной с белыми плодами, которая — помните? — так удивила вас, что вы тут же выхватили свой вечный блокнот и принялись точными штрихами её зарисовывать. Я всегда верил, что вам суждено стать выдающимся художником, и я искренне рад успеху вашей очередной книги. Тем больнее мне было услышать о тревогах, которые омрачают вашу жизнь сейчас.

Размышляя о том, могу ли чем-то вам помочь, я всё чаще возвращался мыслями к собственной жизни. Возможно, я чересчур сфокусирован на своих переживаниях, но мне почему-то кажется, что история моей семьи может вам пригодиться. Не то чтобы она была какой-то особенно поучительной, но в ней есть эпизоды, которые, как мне думается, перекликаются с вашими нынешними заботами. Сначала я хотел снова с вами созвониться, но тогда вам пришлось бы не менее двух часов провести с телефонной трубкой, прижатой к уху. Поэтому решил записать эту историю и послать её электронной почтой.

Как это удобно, что вы прочтете моё письмо уже завтра! Знаю, вам всегда казалось забавным моё восхищение современными технологиями, но их выгоды очевидны даже архивисту-затворнику вроде меня. Скажем, электронная почта: я могу привести несколько эффектных, документально подтвержденных случаев, когда её отсутствие привело к роковым последствиям. Да полноте, так уж необходимо обращаться к реальным архивам в поисках примера? Достаточно вспомнить бессмертный сюжет «Ромео и Джульетты», в котором немалую роль сыграло не полученное вовремя письмо. Если бы у Ромео в его мобильном телефоне было установлено почтовое приложение, бедняга остался бы жив, а великая пьеса попросту не была бы написана. Хотя нужно учитывать и риски, связанные с надёжностью мобильного сигнала. А ещё я не уверен, что готов представить себе мир, в котором не существует печальнейшей повести на свете.

Впрочем, я отвлёкся. Вернёмся же к истории моей семьи, которую, к моему огромному сожалению, также придётся отнести к не слишком радостным повествованиям. Но начну я, пожалуй, с события вполне праздничного — со своей женитьбы на моей дражайшей Камилле. Об этом я могу подробно не рассказывать, поскольку вы, по счастью, нашли время и возможность присутствовать на нашей свадьбе. Пользуясь случаем, ещё раз передаю вам приглашение леди Пренстон в любое удобное для вас время посетить наш дом. Во время вашего визита вы буквально очаровали её, и несмотря на то, что со дня свадьбы прошло уже почти двадцать лет, она с неизменной теплотой вспоминает вас. Итак, вы были свидетелем начала нашего семейного счастья, а теперь я расскажу вам, какие мрачные события ему предшествовали.

Приняв решение жениться, я отправился с данным известием к отцу. Возможно, это прозвучит несколько старомодно, но мне было важно получить родительское благословение, пусть я и считал его чистой формальностью. Наши с отцом отношения были тёплыми, мы редко спорили и неплохо, как мне казалось, понимали друг друга, так что я не сомневался в том, что он обрадуется этой новости. Полный самых радужных надежд, я вошёл в отцовский кабинет и с порога объявил о своём намерении. Отец, сидевший с книгой в кресле у разожжённого камина, посмотрел на меня внимательно, и мне на секунду показалось, что он скорее встревожен, чем обрадован. Потом он встал, подошёл ко мне и крепко обнял.

— Мой милый мальчик, — произнёс он торжественно, — я от всей души рад за тебя. Я давно ждал этого дня. Ждал, и… боялся.

Удивлённый, я молча смотрел на него, всё ещё радостно улыбаясь. Он отошёл к камину, постоял около него, покачиваясь с пятки на носок, и снова повернулся ко мне.

— Сегодня я должен рассказать тебе о правиле Пренстонов, и да поможет нам обоим Господь.

То ли от того, что я ожидал другой реакции, то ли потому, что голова моя кружилась от влюблённости, но на этих его словах обычная выдержка мне изменила. Мой дорогой друг, уж вы-то знаете, сколько жестоких насмешек вызывал мой стиль в университете. В нашей семье пафосность и даже некоторая вычурность речи никогда не считалась недостатком, но за стенами родового гнезда этот стиль иногда мог показаться смешным. Будучи скромным архивистом, я могу позволить себе изъясняться витиеватыми выражениями и не вызывать при этом усмешек своих коллег-историков, но клянусь, в момент, когда отец сказал «и да поможет нам обоим Господь», я ощутил некоторое раздражение.

— Поможет нам Господь? — вскричал я нетерпеливо. — Да в чём же? И что это за правило Пренстонов, и почему я слышу о нём впервые, и ради бога, отец, о чём идёт речь? Я женюсь, при чём тут…

— Правило Пренстонов, — властно прервал меня отец, — объявляется наследному баронету Пренстону перед его помолвкой. Оно впрямую касается обязательств, которые сопутствуют брачным узам.

— Хорошо, пусть так, — не стал спорить я, стараясь унять своё нетерпение, — тогда в чём же оно заключается?

— Пойдём со мной, — ответил он коротко, и мы вышли из кабинета.

Как вы помните, Пренстон-холл — довольно внушительное, где-то даже громоздкое сооружение. Его строительство было начато первым баронетом Пренстоном, получившим патент на свой титул в период правления короля Карла I Стюарта. С тех пор здание, как водится, многократно перестраивалось, терпело разрушительные пожары и восстанавливалось заново. Его сводный план беспрестанно изменялся. Многочисленные галереи, переходы, жилые комнаты, парадные залы, лестницы и кладовки — словом, заблудиться здесь немудрено. Но я быстро понял, куда ведёт меня отец, и признаться честно, эта догадка меня не обрадовала.

В самом конце западного крыла Пренстон-холла находится Оружейная комната. В этом небольшом помещении хранится коллекция старинного оружия. На стенах развешаны мушкеты и палаши, пики и алебарды веером расходятся из-под щитов, окованных металлом, а в углу стоят громоздкие доспехи, когда-то принадлежавшие кому-то из моих воинственных предков. Заброшенной эту комнату назвать нельзя, её регулярно убирают, доспехи и оружие чистят, протирают пыль на антикварной мебели, но факт остаётся фактом: по своей воле я бы туда не пошёл.

А ещё здесь находится портрет, который я видел только однажды, но обстоятельства знакомства с ним были таковы, что я не хотел бы увидеть его снова — никогда.

Замечу, что мой отец был прекрасно осведомлён о том, какие чувства во мне вызывает эта картина, и тем не менее он вёл меня именно в Оружейную. Длинный коридор, обшитый тёмными дубовыми панелями, закончился, мы остановились у злополучной двери. Помедлив, отец толкнул её, и мы вошли. Щёлкнул выключатель, зажглось несколько тусклых ламп в позеленевшей медной люстре под потолком. В комнате было холодно, но я не стану нагнетать инфернальную атмосферу, пытаясь приписать этому помещению некие зловещие эманации, якобы витающие в его воздухе.

В комнате было холодно, потому что наступила поздняя осень, а западное крыло не отапливалось в достаточно мере из соображений экономии. Тусклый блеск металла на стене, массивный дубовый стол посередине, окно с шерстяными портьерами. Комнату с подобным интерьером можно найти в десятках других шотландских поместьев, так что ничего особо мрачного в ней не было.

Или же я просто стараюсь себя в этом убедить.

Портрет, который я так давно не видел — и с удовольствием продолжал бы не видеть ещё лет сто, — этот портрет висел в центре стены справа от двери. Мне не хотелось к нему приближаться, но мой отец, похоже, не собирался щадить мои чувства. Он подошёл к портрету и жестом пригласил меня последовать его примеру. Нехотя я подчинился.

На портрете был изображён мальчик лет семи, в старинном бархатном костюмчике, с кружевным воротником под самый подбородок. Выпуклый, чрезмерно высокий лоб, светлые волосы, пухлые детские губы и неожиданно пристальный, взрослый взгляд больших прозрачных глаз чуть навыкате. В левой руке он держит длинную гладкую палочку, на одном конце которой закреплена деревянная лошадиная голова с уздечкой.

— Какое отношение он имеет к моей помолвке? — я повернулся к отцу, и сам удивился тому, как глухо и враждебно прозвучал мой голос.

— К сожалению, самое прямое, — мой отец был невозмутим. — Скажи, ты можешь прочитать надпись в самом верху картины?

Нарисованная полотняная лента вилась по краю картины, и, приглядевшись, я действительно смог разобрать буквы на ней. Equitem Nolite Credere. Сердце моё заколотилось, как в тот день, когда Кристиан…

— Хм. Латынь?

— Да. В университете она давалась тебе без труда. Что же здесь написано?

— Здесь написано «Не верь Наезднику», — с трудом произнёс я, чувствуя, что сердце со всего размаху ударилось о мою грудную клетку изнутри, как будто хотело вырваться из неё на свободу.

— Верно. Это и есть первая часть правила Пренстонов. Ты не должен верить Наезднику. И мы оба знаем, мой мальчик, что может случиться, если этому совету не следовать в точности, — добавил он тихо, как бы в сторону, но эта фраза вонзилась в моё сердце, как острый клинок со стены позади меня.

Я стоял перед злополучным портретом выпрямившись, глядя прямо на него. Лошадиная голова расплывалась у меня перед глазами.

— Отец. Вы… — я едва мог ворочать языком, но сейчас мне было жизненно важно задать этот жуткий вопрос и услышать на него ответ, — вы вините меня в смерти Кристиана?

— Святый боже, Арчи, как ты мог такое подумать, — ответил он с неподдельным удивлением. — Как я могу винить тебя в том, чего не могу простить себе?

11. Сэр Арчибальд, шестнадцатый баронет Пренстон

Мой дорогой друг, я прошу прощенья за то, что записываю дела давно минувших дней с такой страстью и с такими подробностями, возможно, ненужными. Наверное, это что-то вроде терапии, и таким образом, через буквы, я пытаюсь залечить свои душевные раны. Которые, как мне казалось, уже надёжно зарубцевались или, что вернее, я научился с ними жить. Но наш с вами давешний разговор показал, что это не так. Поэтому я всё же продолжу писать письмо, и надеюсь, оно не слишком вас утомит.

Итак, у меня был брат. Формально — младший. Мы были двойняшками, и он появился на свет на пятнадцать минут позже меня. Арчибальд и Кристиан, неразлучные братья Пренстоны. С самого рождения мы привыкли делать все вместе. Мы не были близнецами, но требовали, чтобы нас одевали одинаково. Пожалуй, одежда была единственным, что нашим родителям приходилось покупать в двойном экземпляре, зато мы никогда не ссорились из-за игрушек или книг. Скажем, у нас был один плюшевый медвежонок и один электрический поезд на двоих; если один из нас играл с поездом, второй спокойно ждал своей очереди быть машинистом, а пока подыгрывал брату в роли начальника станции. У нас не было проблем в общении друг с другом, чего не скажешь о взаимодействии с окружающими. Обитатели Пренстон-холла, будь то наши строгие воспитатели или наши любимые родители, не допускались в наш тайный мир. Мы с братом были абсолютно самодостаточной системой, подвергающей критическому переосмыслению каждый совет или рекомендацию, исходящий извне.

Поэтому когда в нашей детской появился незнакомый мальчик, мы никому об этом и словом не обмолвились. Мы считали, что и сами прекрасно во всем разберёмся. То обстоятельство, что он приходит к нам только, когда поблизости нет взрослых, нас и вовсе не занимало. Когда тебе едва исполнилось шесть и ты не знаешь толком, как этот мир устроен, ты склонен воспринимать новые события как должное, как нечто, о чём ты попросту не успел узнать. Маленький незнакомец был ненавязчив и не пытался влезть в наши игры. У него была своя собственная игрушка, которую он приносил с собой: деревянная палочка с прикрепленной к ней лошадиной головой. Может показаться, что у деревянной лошадки нет никаких шансов привлечь внимание двух серьёзных людей, владеющих чудесным электрическим поездом, который ходит по миниатюрной железной дороге с мигающими светофорами и передвижными стрелками, но это было не так. Новый обитатель нашей детской так самозабвенно играл со своей лошадкой, придумывая новые фокусы и трюки, что мы волей-неволей всё чаще посматривали в его сторону.

В конце концов мы с братом заинтересовались настолько, что решили с ним познакомиться. Своего настоящего имени он нам не сообщил, предложив называть его Наездником. У него было одно сразу же подкупившее нас качество: несмотря на то, что Наездник был явно старше нас, он не заносился и не держался с нами покровительственно, он был с нами на равных. Нам не приходилось спорить с ним о лидерстве, он с лёгкостью уступал нам главную роль, если я или Кристиан этого хотели. Словом, он оказался прекрасным партнером по играм, к тому же у него всегда была в запасе какая-то действительно революционная идея, которая в корне меняла наше представление о мире. Именно с его подачи мы решили досконально исследовать огромный дом, в котором жили. Правда, для этого нужно было проявлять известную изобретательность и ускользать от внимания взрослых, приставленных присматривать за нами. Поскольку с помощью Наездника мы всё лучше овладевали этим искусством, терпение воспитателей истощилось, и они вынуждены были обратиться к нашему отцу за поддержкой.

Я хорошо помню тот день, когда это произошло. Я могу воспроизвести его по минутам, хотя предпочел бы забыть его на веки вечные.

Утром, после завтрака, когда мы остались в детской одни, туда пришёл Наездник. Он объявил, что нынче нам предстоит вылазка за пределы дома. «Разведывательная экспедиция на задний двор Пренстон-холла — вот чем мы сегодня займёмся, джентльмены. Сегодня я покажу вам ещё один путь наружу, но не через парадный вход, а с заднего крыльца, через кухню и кладовые», — объявил он нам, поглаживая лошадиную голову между ушей. Мы с Кристианом подпрыгнули от восторга.

Это была замечательная идея! Вообще-то, мы неплохо знали дорогу к выходу: длинный коридор, свернуть направо, пройти мимо картинной галереи с морскими пейзажами, дальше по деревянной лестнице вниз, спуститься в огромный зал с гигантским камином и гербами на стенах, далее зал поменьше, с цветочными вазами и длинноносыми бюстами на постаментах, ещё одна лестница, на этот раз каменная, с ковровой дорожкой, и наконец высокие дубовые двери с золочёным резным чертополохом[5], ведущие во двор перед зданием. На заднем дворе мы ещё не были ни разу.

Мы успели дойти примерно до середины коридора, когда наша дерзкая эскапада была прервана самым бесцеремонным образом. Один из наших воспитателей, направлявшийся в детскую, наткнулся на нас и сразу понял, что приди он минутой позже, воспитывать ему было бы некого. Мы в очередной раз с интересом наблюдали, как взрослый человек, глядя прямо на Наездника, его не замечает. Кристиан уже не раз просил Наездника научить его этому фокусу, и Наездник даже пообещал как-нибудь сделать это.

— Сэр Арчибальд, сэр Кристиан, прошу следовать за мной, — церемонно велел воспитатель, и мы неохотно поплелись в его кильватере. Наездник, подмигнув нам ободряюще, развернулся и пошёл обратно в детскую. Лошадиная голова на палке плыла рядом с ним по воздуху, хотя он её никак не поддерживал — ещё один трюк, который удавался только ему.

А мы нехотя, нога за ногу, тащились за воспитателем, ведущим нас в отцовский кабинет. Когда мы вошли, отец стоял у окна, глядя на ухоженный парк перед Пренстон-холлом и размышляя о чём-то. Воспитатель проинформировал его о произошедшем, упомянув, что это уже не первый случай непослушания, который может привести к беде. Отец поблагодарил его, тот откланялся, мы остались в кабинете втроём.

— Ну что, друзья мои, на этот раз вам не удалось ускользнуть незамеченными? — лукаво улыбнулся нам отец, и мы с облегчением выдохнули. Похоже, сегодня у него не было настроения читать нам нотации.

— Я рад, что у меня такие самостоятельные и такие любознательные сыновья, — продолжал он, по-прежнему улыбаясь, — и похоже, вы уже достаточно взрослые для того, чтобы я мог попросить вас об очень, — он со значением поднял вверх указательный палец, — важной вещи.

Попросить нас? Важная вещь? Мы с Кристианом восторженно переглянулись. Конечно же, мы достаточно взрослые! Отец взял каждого из нас за руки, мы вышли из его кабинета и направились в западное крыло Пренстон-холла.

По дороге все хранили молчание. Мы с братом крутили головами, стараясь запомнить многочисленные переходы и лестницы. Мы были такими маленькими, а дом таким большим. К тому же в эту его часть мы ещё никогда не попадали. Мы шли мимо картин на стенах, мимо множества закрытых дверей, мимо тяжёлых светильников и кресел с выцветшей обивкой, и наконец добрались до самой последней комнаты в западном крыле. Отец достал ключ, отомкнул запертую дверь, и мы вошли.

Как вы, мой дорогой друг, уже догадались, отец привёл нас прямиком в Оружейную комнату. В те времена она выглядела так же, как в день перед моей помолвкой, и так же, как выглядит она сегодня. Металлический блеск старинной коллекции, стол посередине, картина на стене. Отец подвёл нас к портрету и мы, крепко держась за отцовские руки, несколько долгих минут постояли перед изображением мальчика с лошадкой. Мы с Кристианом сразу узнали Наездника. В реальности он был в точности таким же, как на своём портрете. Тот же бархатный костюм, тот же тугой кружевной воротник, те же внимательные прозрачные глаза с изучающим взглядом.

Отец дал нам время рассмотреть картину во всех деталях, а потом произнёс тихо и торжественно:

— Дорогие мои дети, Арчибальд и Кристиан. Если вы когда-нибудь увидите этого мальчика, или кого-то похожего на него, или даже если он просто приснится одному из вас, — немедленно сообщите об этом мне. Немедленно, понимаете? Не вступайте с ним в разговоры, не слушайте, что он вам говорит, просто сразу бегите ко мне и расскажите мне об этом. Обещаете?

Мы кивнули и искоса посмотрели друг на друга. Сейчас, когда я вспоминаю об этом разговоре в Оружейной, я с глубокой печалью должен признать, что в тот момент я даже не помышлял о том, чтобы рассказать отцу о Наезднике, которого мы, на свою беду, уже повстречали. Я точно знал, что сначала мне нужно обсудить эту информацию с Кристианом. Мой брат, я уверен, рассуждал так же, поэтому мы молча продолжали рассматривать портрет. Меня до сих пор мучает вопрос, почему дети часто не рассказывают своим родителям, что с ними происходит? Что это, недоверие или недомыслие? Страх, что тебя будут ругать, а может, даже накажут? И как сделать так, чтобы дети свободно делились своими новостями? Возьмём наш случай: я не могу сказать, что мы не доверяли отцу. Он всегда был добр с нами, всегда поддерживал и поощрял нас. И тем не менее в критический момент мы оба, я и Кристиан, решили сначала поговорить друг с другом, а потом уже вовлекать в происходящее нашего отца. Роковая, непоправимая ошибка.

Когда мы вышли из Оружейной, отец проводил нас до нашей комнаты, обнял по очереди, велел быть паиньками и дождаться воспитателя, если мы хотим погулять в парке. Он ушёл к себе, а мы вошли в детскую, где Наездник, сидя на полу, деловито возился с заедающим шлагбаумом на железной дороге.

— Мне удалось починить его! — с торжествующим видом заявил он, когда увидел нас. — Я понял, как устроен этот самодвижущийся механизм!

— У нашего отца есть твой портрет, — хмуро начал с порога Кристиан, проигнорировав праздничный вид Наездника. — И мы пообещали ему, что если ты придешь с нами играть, мы сразу же расскажем ему.

— Как вам угодно, — равнодушно пожал плечами мальчик в бархатном костюме, и его кружевной воротник сверкнул бисерным блеском. — Я думаю, он просто хочет со мной познакомиться.

— Может, и так, — с сомнением сказал Кристиан и оглянулся на меня. — Но мы всё равно ему расскажем.

Я кивнул утвердительно.

— Понятно. Значит, сегодняшняя экспедиция во двор отменяется? Жаль, а я хотел отвести вас туда, чтобы объяснить фокус с невидимостью, — Наездник поднялся с пола, взял свою палочку с лошадиной головой и подошёл к двери, как будто собираясь уходить.

— Подожди, а при чём тут двор нашего дома?

— Видишь ли, малыш Арчи, — прозрачные глаза Наездника блеснули, как два стеклянных шарика, — именно там растут ягоды, которые дают невидимость тому, кто знает, как их правильно применять.

— И ты, конечно, же знаешь.

— Да, я — знаю. Никто из взрослых меня не видит, не так ли?

Мы тихо посовещались. Оба склонялись к тому, что отцу нужно рассказать о Наезднике немедленно, как мы и обещали. Но я заметил, что Кристиан колеблется. Он давно хотел научиться быть невидимым, и соблазн был слишком велик.

— Кристи, не слушай его, — горячо зашептал я брату. — Зачем нам вообще становиться невидимками, скажи?

— А мне казалось, мы с вами подружились, — мягко промурлыкал Наездник, всё ещё стоя у двери. — Не знаю, почему ваш отец настроен против меня. Я уверен, он изменит своё мнение, когда со мной познакомится. В любом случае, я считаю вас своими друзьями. А от друзей у меня нет секретов. Ягоды, растущие в углу двора, под стеной, нельзя спутать ни с какими другими. Они фиолетового цвета и похожи на вишню, но растут не на деревьях, а на невысоких кустах. Всего три таких ягоды — и ты невидим. Слышишь, Кристиан?

Мой брат кивнул. Он выглядел смущённым. Мне тоже было не по себе. Мы ничего не имели против Наездника и не хотели обижать его подозрением, но отцовский авторитет был для нас неоспорим.

Дальше события развивались стремительно и неотвратимо. Наездник, сверкнув улыбкой на прощанье, исчез так же незаметно, как и появился. Когда в детскую явился наш воспитатель, мы попросили его незамедлительно отвести нас к отцу, а он нам сообщил, что отец с матушкой покинули Пренстон-холл и вернутся только вечером. Тогда Кристиан спросил его, нельзя ли нам погулять на свежем воздухе, и воспитатель охотно согласился сопроводить нас на прогулку.

Выйдя во двор, мы с Кристианом, не сговариваясь, побежали по мощёной дорожке, огибавшей Пренстон-холл, оставив воспитателя далеко позади. Добрый и ответственный человек, он не выпускал нас из виду, однако ему даже в голову не могло прийти, что на заднем дворе Пренстон-холла, под мощной каменной стеной, растёт несколько кустов дикой беладонны. Поэтом он спокойно наблюдал за тем, как двое детей исследуют территорию. И только когда мы сели на корточки, разглядывая что-то в траве у самой стены, он решил подойти поближе, чтобы ответить на наши возможные вопросы. Этого короткого отрезка времени хватило для того, чтобы Кристиан успел хорошенько разжевать и проглотить несколько больших фиолетовых ягод. Несмотря на немедленную медицинскую помощь и все усилия врачей, моего младшего брата не стало меньше, чем через сутки.

12. Сэр Арчибальд, шестнадцатый баронет Пренстон

A bad penny always comes back[6]

Мой дорогой друг, похоже, я переоценил свои силы. Я думал, что справлюсь с письмом за день, но вчера я не добрался и до середины своего рассказа. Придётся писать в несколько приёмов, чтобы позже отослать вам всю историю целиком. Мне не хочется показаться вам бесчувственным бревном, но если вы позволите, я пропущу печальные подробности дней, последовавших за трагической смертью Кристиана. Безутешное горе моей матушки, безмолвная скорбь моего отца, моё одиночество. Каждый из нас переживал эту трагедию по-своему. Теперь, когда вы знаете, что приключилось с моим братом и какую зловещую роль в этом событии сыграл Наездник, вы можете легко понять мои чувства, которые я испытывал, глядя на его портрет. Вернёмся же в Оружейную комнату, к разговору между мной и отцом незадолго до моей помолвки.

Услышав, что отец всё ещё винит себя в случившемся, я порывисто обнял его. Мы постояли так немного, а когда разомкнули объятия, отец подошел к портрету и снял его со стены. Я не сразу понял, зачем он это делает, но когда он положил картину на стол изображением вниз, то с удивлением заметил какие-то записи на её обратной стороне. Подойдя к столу, я склонился над холстом и принялся пристально его изучать. На самом верху чьей-то уверенной рукой была начертана ещё одна фраза на латыни: Modo Senior Est Superstes. Я поднял голову и посмотрел на отца, надеясь, что он развеет мои опасения. Но, похоже, ему нечем было меня утешить. Он смотрел на меня молча и грустно.

Под латинской надписью размещалась таблица из трёх колонок, смысл которых был мне непонятен. В первой шли порядковые номера от единицы до пятнадцати, во второй значились цифры от одного до трёх, а ячейки в третьей колонке были заполнены только в некоторых местах, в остальных же стояли прочерки. Эту таблицу легко воспроизвести, поэтому привожу её здесь для наглядности.

Внимательно осмотрев оборот злополучного портрета, я снова обратился к отцу:

— Вы знаете, что означает этот шифр?

— Да, сын мой. Латинская фраза в сочетании с таблицей и есть вторая часть правила Пренстонов. Но прежде, чем я расскажу тебе о нём подробно, не мог бы ты поделиться со мной своими наблюдениями? Что в этих записях показалось тебе любопытным?

— Хорошо, попробую, — согласился я и снова склонился над столом. — Во-первых, заглавная надпись, которую я перевёл бы как «Выживет только старший». Звучит угрожающе, но пока оставим эмоции в стороне и сравним её с надписью на самом портрете.

Я несколько раз перевернул картину, вглядываясь в латинские буквы.

— Хм… Могу ошибаться, но мне кажется, что обе надписи были сделаны одним и тем же человеком. Вероятно, художником, который написал портрет Наездника. Сам портрет точно датировать не возьмусь, но учитывая общее состояние полотна и сетку кракелюров на красочном слое… Думаю, ему лет триста, не меньше.

Отец одобрительно кивнул, и я, ободрённый, продолжил.

— Теперь — таблица. Похоже, первые пять строчек были начертаны одновременно. Почерк, пропуски между цифрами, цвет чернил — всё говорит о том, что некто написал их сразу, одним махом. Остальные строчки добавлялись по одной, и каждая строчка смотрится по-иному. Чернила использованы разнородные, перья тоже, да и почерк отличается. Наверное, это нечто вроде регулярной ведомости, которая заполнялась разными людьми.

Отец выглядел довольным.

— Неплохо, Арчи, совсем неплохо! А что ты скажешь по поводу содержания таблицы? Есть ли какие-то закономерности?

— Хм. Единственное, что сразу бросается в глаза, это прочерки в третьей колонке напротив единиц во второй. Но если цифра во второй колонке отличается от единицы, то в третьей колонке появляется буква «V», снабжённая порядковым номером.

— Да, всё так. Ну, а первая колонка, порядковые номера от единицы до пятнадцати?

Я задумчиво воззрился на таблицу. С одной стороны, логично нумеровать записи по порядку. С другой, возможно, в этой колонке есть некий более приближённый к нашей ситуации смысл. А если… Абсурдная, невероятная мысль пришла мне в голову, но чтобы проверить её, нужно было сначала заглянуть в семейный архив. Когда-то давно я провёл немало времени, изучая наше генеалогическое древо, и один трагический эпизод изрядно поразил моё воображение.

— Подождите-ка… А ведь это у пятого баронета Пренстона было трое сыновей, причём двое из них были близнецами, и они погибли в детстве? Кажется, утонули в озере?

— Да, мой мальчик. У сэра Джейкоба, пятого баронета Пренстона, — отец потёр переносицу, вид у него был усталый. — Хорошо, Арчи. Больше не буду испытывать твои аналитические способности, они безупречны. Мне просто хотелось, чтобы ты сначала посмотрел на эту шараду без подсказок с моей стороны. А теперь настало время для семейного предания, которое передаётся в нашем роду от отца к сыну — в день, когда единственный наследник Пренстонов объявляет о своём намерении жениться.

Отец повесил портрет на место, и мы сели за стол прямо напротив него. Я чувствовал, что страх перед существом, изображённым на куске ветхого холста, начинает отступать. Я слушал негромкий голос своего отца, а сам будто наблюдал со стороны, как на смену страху приходит гнев. Я больше не отводил свой взгляд от прозрачных глаз Наездника и был готов бросить ему вызов. О, теперь я не хотел его забывать; напротив, теперь мне хотелось знать о нём всё.

Мой отец приступил к рассказу:

— То, что род баронетов Пренстонов в течение долгих столетий продолжался только по прямой линии и не дал ни одной боковой ветви, замечали все исследователи нашего родословного древа. Но только по-настоящему внимательные люди могли бы заметить ещё одну роковую особенность: даже если в семье и рождалось несколько детей мужского пола, младшие до совершеннолетия не доживали.

Портрет Наездника был написан сэром Джейкобом, пятым баронетом Пренстоном. Сэр Джейкоб был одарённым и проницательным человеком. Он не только обладал даром художника, он смог связать события, происходившие в семье на протяжении нескольких поколений.

Сам сэр Джейкоб был свидетелем двух несчастных случаев, и первая трагедия наложила на его характер свою тяжёлую печать. Когда ему было девять лет, на его двухлетнего брата, игравшего на полу, рухнула массивная мраморная ваза — с надёжнейшей, казалось бы, подставки. Малыш погиб на месте. В несчастье обвинили няню детей. Впоследствии сэру Джейкобу было суждено ещё раз пережить потерю близких людей, и в этот раз это были его собственные дети. У него родилось трое сыновей, первенец и двое энергичных близнецов. Когда старшему было восемь, а близнецам — по четыре, они в сопровождении слуг пошли на прогулку к лесному озеру. С прогулки вернулся только старший сын, близнецы по недосмотру слуг утонули.

— «По недосмотру слуг», — с горечью повторил я. — Знаете, я до сих пор чувствую вину перед нашим воспитателем, который был в тот день со мной и Кристианом. Он ведь так и не смог больше найти работу по специальности.

— И это совершенно справедливо, — жёстко ответил мой отец. — Я всего лишь уволил его и не дал рекомендаций, а мог бы и засудить. Чёрт побери, Арчи, на эту дьявольскую ягоду на заднем дворе вы могли наткнуться и без любезной наводки Наездника! Прямой обязанностью воспитателя было следить за вашей безопасностью!

Рассерженный, отец замолчал. Мальчик с прозрачными глазами глядел на нас со стены, ухмыляясь уголком пухлых губ.

— Простите, отец. Я был неправ. Прошу вас, продолжайте.

Отец раздражённо фыркнул.

— Не извиняйся. Этот, — он кивнул на портрет, — только радуется нашим размолвкам. Я всю голову сломал, размышляя о том, как его обезвредить, но до сих пор ничего толкового не придумал. Вот и сэр Джейкоб хотел найти хоть какой-то способ. Два года после смерти близнецов он пытался смириться с потерей. Он стал сторониться людей, полюбил одиночество и часто ходил к злосчастному озеру, пытаясь понять, нельзя ли было предотвратить трагедию. Иногда он брал с собой своего старшего, теперь уже единственного ребёнка, и однажды сэру Джейкобу удалось всё-таки вызвать его на откровенность.

Это был тяжелейший разговор для них обоих. Сын, не сдерживая слёз раскаяния, признался, что на шалость, приведшую к гибели братьев, его подговорил некий мальчик, которого никто, кроме него, не видел. Расспросив своего наследника подробно, сэр Джейкоб с ужасом осознал, что невидимый мальчик выглядел точно так же, как и тот, которого сам сэр Джейкоб встречал несколько раз в своём детстве. Собственно, он не просто его встречал, он с ним играл и считал своим другом.

Мой отец печально покачал головой:

— К сожалению, каждый из нас должен самостоятельно понять разницу между истинными друзьями и их видимостью. И так уж повелось, что мальчикам нашего рода приходится платить за это знание слишком дорого.

— Это от того, что в случае Наездника видимость идёт рука об руку с невидимостью, — зло пробормотал я, — и нельзя положиться ни на один из этих признаков.

— Увы. Вот и девятилетний Джейкоб попал в эту отвратительную ловушку. Его призрачный и лукавый друг, вечно таскающий с собой палку с насаженной на неё деревянной лошадиной головой, убедил его раскачать устойчивую подставку, на которой стояла мраморная ваза. Тот же самый нарядно одетый мальчуган спустя годы явился к его сыну, чтобы сыграть другую злую шутку — на озере. Страшная история повторилась.

— Немыслимо, — я вскочил со стула. — Учитывая время и обстановку, в которой это всё происходило, кажется невероятным, что наш предок и его сын избежали обвинения в одержимости бесом! По обычаям тех лет их обоих должны были принудить к процедуре экзорцизма!

— Именно. Если бы сэр Джейкоб проговорился бы хоть одной живой душе об этом, так бы и произошло. Но он не стал обсуждать свои догадки с кем бы то ни было. Он ещё раз обдумал все факты, которые были ему известны. Просмотрел записи в книге записей рождений и смертей и выяснил, что у его отца тоже был младший брат, который погиб, выпав из окна. И хотя у сэра Джейкоба не было возможности поговорить со своим отцом, которого к тому времени уже не было в живых, он предположил, что и в этом случае не обошлось без Наездника.

Таким образом, по мнению сэра Джейкоба, род Пренстонов стал жертвой некоего злокозненного существа, которое развлекалось тем, что безжалостно устраняло младших детей мужского пола. По какой-то неведомой причине девочки это существо не интересовали. Во всяком случае, если рождались девочки, с ними необъяснимых несчастных случаев не приключалось.

Будучи рациональным человеком с независимым образом мышления, сэр Джейкоб решил предпринять некие практические шаги для защиты своей семьи в будущем. Первым делом он пожертвовал крупную сумму на нужды церкви, затем пригласил священника и провёл ритуал освящения Пренстон-холла. Все помещения огромного здания были методично окроплены святой водой. Далее наступил черёд превентивных мер. Сэр Джейкоб заперся в своём кабинете и написал Наездника таким, каким он его помнил. На обороте портрета он поместил таблицу с тремя колонками. В первой колонке был проставлен порядковый номер носителя титула, во второй — количество детей мужского пола, родившихся у него, в третьей указывались жертвы Наездника, обозначенные буквой «V[7]». К моменту написания портрета жертв уже было четыре. Портрет повесили в Оружейной, комнату заперли на ключ, а семейная тайна передавалась от баронета к баронету, минуя чужие уши.

Больше у сэра Джейкоба и его супруги леди Пренстон детей не было. Когда их единственный наследник повзрослел, сэр Джейкоб отвёл его в комнату с портретом и взял с него обещание, что у него будет только один сын. Такое же обещание должен был впредь давать каждый баронет Пренстон, собравшийся жениться. Так появилось правило Пренстона, которому должны следовать все мужчины из нашего рода.

Как можно понять из книги записей о рождениях и смертях, правило иметь только одного ребёнка мужского пола неукоснительно соблюдалось всеми последующими поколениями Пренстонов. Исключением был одиннадцатый баронет Пренстон, презрительно расхохотавшийся перед портретом Наездника и заявивший, что наступает век просвещения, в котором не место бабским суевериям. Его старшему сыну было двенадцать, когда младший, шести лет от роду, погиб на охоте. Поговорив со старшим, несчастный отец узнал, что Наездник снова появился, так что в перечень его жертв была добавлена ещё одна.

Мой отец горько усмехнулся:

— Наездник. Фальшивый пенни рода Пренстонов.

— Боже правый… — только и смог вымолвить я. Кусочки паззла, которые я все эти годы старательно рассовывал по дальним закоулкам своей памяти, не желая к ним возвращаться, сложились в единую картину. После смерти Кристиана мы с отцом ни разу не касались темы Наездника. Для меня всегда было загадкой, почему отец не только знал о существовании нашего невидимого партнера по играм, но даже обладал его портретом. Боль от потери своего второго «я» была настолько сильна, что я просто заставил себя не вспоминать обстоятельства того рокового дня. Но это не означало, что я их забыл. Кошмарная история была погребена в тайниках моей памяти, и мне удавалось не думать о ней при солнечном свете. Однако случались и лунные ночи, когда Наездник, лживо улыбаясь и поблёскивая глазами, напоминавшими стеклянные шарики, навещал меня в моих снах. Однажды приснилось, что он вынул свои стеклянные глаза и протянул их мне на раскрытой ладони. «Держи на память, малыш Арчи, — промурлыкал он, — у меня есть получше.» С этими словами он вставил в пустые глазницы две блестящие иссиня-чёрные ягоды. Потом моргнул и уставился на меня своими новыми глазами, так что я проснулся от собственного вопля.

— Отец, — даже сейчас мне было нелегко задать этот вопрос, — вы ведь верили в существование Наездника, не так ли? Вы показали нам его портрет, вы хотели нас предупредить, но…

— Но я сделал это слишком поздно, — закончил за меня он. — Да, Арчи, это моя вина, и не было дня, когда я не вспомнил бы об этом. И да, я верил в существование Наездника, твой дед обладал редким даром убеждения, так что у меня не было даже тени сомнения в том, что правило Пренстонов обязательно к выполнению. Поэтому я твёрдо намеревался дать жизнь только одному мальчику, отчаянно надеясь, что первой родится девочка и у меня всё же будет двое детей. Но первыми родились вы — два славных мальчугана. Твоя мать была счастлива, и я старался выглядеть таким же, но страх за вас преследовал меня с самого вашего рождения.

Я решил рассказать вам о Наезднике сразу же, как только вы подрастёте. Пристально изучив перечень его жертв, я заметил, что несчастные случаи с младшими происходили, когда старшим было по восемь-десять лет. Я думал, у меня есть время хотя бы до вашего седьмого дня рождения! Но я ошибся. Я переоценил вашу с Кристи послушность и недооценил коварство Наездника. Я виноват, что не смог вас защитить.

Тон, которым мой отец произнес последнюю фразу, не оставлял никакого пространства для моих комментариев, но я, желая поддержать отца, накрыл его руку своей. Мы молча сидели за столом, а милое лицо Кристиана стояло перед нашим мысленным взором. Когда же мы, тайком друг от друга, сморгнули слёзы, застилавшие нам глаза, образ нашего дорогого Кристи растаял, и на его месте бесцеремонно воцарился облик Наездника с торжествующей улыбкой на его пухлых губах.

13. Сэр Арчибальд, шестнадцатый баронет Пренстон

Мой дорогой друг, сегодня я надеюсь завершить своё письмо. Осталась не слишком большая, но, пожалуй, самая важная часть повествования. Мрачная история, которую поведал мне в Оружейной комнате мой отец, повергла меня в отчаянье. Я должен был смириться с тем фактом, что Наездник — не болезненная фантазия, не наша с братом совместная галлюцинация, не воображаемый призрак, а реально существующее семейное проклятие, преследующее род Пренстонов с незапамятных времен. Проклятие, которое может осуществиться снова.

К тому же передо мной теперь стояла недюжинная моральная дилемма: должен ли я рассказать моей невесте об ограничениях, которые принесёт ей брак со мной? Насколько я понял, ни один из моих предшественников не делил эту ношу со своей избранницей. И эту скрытность можно объяснить в том числе и желанием оградить любимую от тревог. Но учитывая независимый характер Камиллы, которая всегда стремилась принимать важные решения самостоятельно, я всё ей рассказал.

Я объяснил, что в случае, если первым родится сын, мы не сможем больше рисковать и пытаться завести ещё одного ребёнка, потому что если у нас появится второй мальчик, он неизбежно окажется под ударом Наездника. Я собирался неукоснительно следовать правилу Пренстонов. К немалому моему удовлетворению и гордости, моя невеста не отказалась от идеи выйти за меня замуж, хотя и мечтала иметь хотя бы двоих, а то и троих детей. Я же со своей стороны пообещал ей, что буду неустанно искать выход из этой ситуации, хотя не особенно верил в то, что мне это удастся. В тот момент я был уверен, что Наездник — это какая-то необъяснимая, даже сверхъестественная сущность, и мне было совершенно непонятно, с какой стороны к нему подступиться. В чём-то я понимал своего предка-скептика, который упрямо отказывался верить в существование Наездника. Но одиннадцатый баронет Пренстон дорого заплатил за своё неверие, а я вовсе не хотел повторить его судьбу. Поэтому, используя все доступные средства и источники информации, я начал искать человека, который сможет мне помочь.

В процессе этого сложного предприятия я повстречал нескольких шарлатанов разного калибра и познакомился с людьми, искренне верящими в свои сверхъестественные способности. Но ни один из этих людей не мог дать мне стопроцентной гарантии, что он справится с Наездником раньше, чем тот подберется к моему младшему сыну, если таковой появится на свет.

Мы с Камиллой поженились, прошло какое-то время. Как только стало понятно, что моя супруга беременна, мы первым делом выяснили пол будущего ребёнка. Это был мальчик, и это означало, что если я не найду решения проблемы, он останется у нас единственным. Я удвоил свои старания и наконец один из специалистов, работающих над проблемами паранормальных явлений, посоветовал мне обратиться в шведскую компанию «Nomokar Inc».

Прихватив фотографию портрета Наездника, я вылетел в Стокгольм и навестил офис компании, где самым подробным образом изложил свою проблему. Мою печальную историю выслушали, отнеслись к ней со всей серьёзностью и объяснили, что скорее всего, Наездник — не призрак и не галлюцинация, а некое существо, называемое «инвизом». К моему огромному удивлению оказалось, что похожие феномены были замечены и в других семьях, хотя о случаях передачи инвиза по наследству раньше никто не слышал. В каком-то смысле Наездник представлял собой уникальное явление — воистину сомнительная честь, выпавшая роду Пренстонов. Далее мне объявили, что для обезвреживания таких злонамеренных существ был разработан специальный прибор.

Обнадёженный, я попросил показать мне этот замечательный прибор и был немало разочарован его безобидной внешностью. Больше всего он напоминал обычную фотографическую камеру. Однако специалисты компании утверждали, что этот небольшой «номокар» уже прекрасно себя показал с инвизами. Мне привели несколько внушительных примеров, и, признаться, я был впечатлён. Однако я прекрасно понимал, что никакая компания на свете не может дать мне стопроцентной гарантии. Решение оставалось за нами: за мной и за Камиллой.

Вернувшись домой, я поделился результатами поездки со своей дорогой супругой. После долгих споров и размышлений Камилла объявила, что она согласна довериться современным технологиям. Оба мы прекрасно понимали всю иронию ситуации: технология под названием «экзорцизм» тоже была когда-то современной и прогрессивной, но помогла ли она хоть кому-то? Так или иначе, но мы решили, что если нам суждено иметь второго сына, то мы будем его растить под защитой Охотника из «Nomokar Inc». Поэтому, когда у нас родился ещё один мальчик, я не мешкая заключил договор с компанией. В числе прочих формальностей мне нужно было дать своё согласие на некую «твайс-инвиз-процедуру», которая фактически обозначала уничтожение Наездника. Подпись под этим параграфом в договоре я поставил без малейшего колебания.

С самого начала Камилла настаивала на том, что она будет воспитывать своих детей — мальчиков или девочек — сама. Поэтому у нашего старшего, Томаса, никогда не было ни няни, ни гувернёра. Нам пришлось немного перепланировать жилые помещения в Пренстон-холле, чтобы разместить детскую по соседству с нашей спальней, но игровая комната осталась на прежнем месте, в некотором отдалении от моего кабинета и гостиной. Камилла проводила там практически всё своё время, играя с нашим мальчуганом. Через три года после рождения Томаса у нас появился наш младший, Руфус, и мы стали ещё более внимательны к происходящему в детской.

Самым важным было не пропустить появление Наездника. Я не хотел повторить ошибку своего отца и поэтому собирался рассказать Томасу о Наезднике в его пятый день рождения. Не желая излишне пугать сынишку, я нарисовал несколько крупных ярких картинок и придумал целое театральное представление, рассчитанное на маленького ребёнка. Но все эти приготовления нам не понадобились. Когда Томасу оставался месяц до его пяти, а Руфусу было два года, Камилла, держа их обоих за руки, пришла ко мне в кабинет и подчёркнуто спокойным голосом сообщила, что Томас попросил купить ему «такую же лошадку на палочке, как у того мальчика с красивым воротником».

Я сразу же позвонил в Стокгольм, и через пару дней в Пренстон-Холле появился улыбчивый молодой человек, чем-то неуловимо напоминающий парня из группы «ABBA», того, который был женат на брюнетке. Молодого человека из Швеции звали Леннарт, и он привёз с собой маленький, на вид вполне безобидный прибор, похожий на простую фотокамеру. Мы собрались у меня в кабинете и обсудили, как будем действовать. Я приложил массу усилий, чтобы убедить Камиллу оставить Томаса на наше с Леннартом попечение и сфокусироваться на Руфусе. Она ни в какую не хотела расставаться со своим первенцем.

Даже тот довод, что Леннарт является профессиональным Охотником, что все наши надежды связаны с устройством под названием «номокар» и что мы с самого начала собирались следовать этому плану, не был для неё достаточно убедительным. Только моё обещание неотлучно находиться в детской вместе с Леннартом смогло её успокоить. Было решено, что Камилла с Руфусом поедет навестить своих родителей и пробудет там пару недель. Хотя мы не знали, сколько времени займёт выслеживание Наездника, мне почему-то казалось, что он не заставит ждать своего нового появления. И я не ошибся.

Это произошло через несколько дней после того, как Камилла с Руфусом уехали, а мы с Леннартом заступили на вахту в детской.

Любимой игрой Томаса всегда были машины. Несмотря на то, что в детской было полно игрушек, целый зоопарк пластмассовых зверей, диснеевские плюшевые медвежата и ослики, настольные игры вроде «Диззи-Диззи Динозавра», кубики, строительные наборы и прочее, Томас обожал нарядиться в карнавальный костюм волшебника Мерлина, подаренный ему на День всех святых, и часами возиться с крошечными автомобилями. Машинный парк у него было более, чем внушительный. Думаю, там было около сотни самых разных моделей.

В тот день я сидел рядом с ним на полу, наблюдая, как мой сын испытывает миниатюрную ламборгини на прочность. Только что мы с ним соорудили невысокий мост (дощечка из строительного набора, положенная на два больших кубика) и съезд с моста (ещё одна дощечка, установленная под наклоном), и теперь Томас пытался заставить красную машинку аккуратно съехать, а не свалиться с этой немудрёной конструкции. Машинка не слушалась, Томас сердился. Леннарт сидел поодаль, тоже на полу, он мастерил что-то вроде ангара из картонной коробки из-под пылесоса, которую они с Томасом с большим трудом выпросили у одной из горничных. Леннарт, вооружившись детскими тупыми ножницами, пытался вырезать в коробке круглую арку для въезда. У него это плохо получалось, но он не унывал и насвистывал какую-то жизнерадостную мелодию в такт той, которая еле слышно доносилась из наушников, соединённых с небольшим плеером у него на поясе. Иногда он поглядывал на нас, улыбался и снова принимался воевать с неподатливым картоном.

В этот момент я услышал, как Томас отчётливо, старательно выговаривая сложное название, сказал:

— Она называется лам-бор-ги-ни. Это такая итальянская машина, мне её папа подарил.

— С кем ты разговариваешь, Томас?

— Ты прекрасно знаешь, с кем он разговаривает, — промурлыкал Наездник, появляясь в поле моего зрения.

Я бросил быстрый взгляд на Леннарта. Ему удалось-таки прорезать вход в картонный ангар, но теперь его нужно было немного расширить, чтобы туда могла въехать большая пожарная машина. Он был так увлечён этим процессом, что даже не смотрел в нашу сторону. В наушниках у него по прежнему громыхало что-то жизнеутверждающее.

— Малыш Арчи, — протянул Наездник насмешливо. — Малыш Арчи вырос и думает, что поумнел. Заступил на дежурство, а на всякий случай ещё и няньку с собой привёл. Блестящая идея, ничуть не хуже лейки со святой водой. Да он же меня не видит, нянька твоя. Меня никто не видит, помнишь? Тебе вот решил показаться по старой дружбе.

Меня передёрнуло, и Наездник довольно улыбнулся. Томас бросил машинку, забрался на мои колени и обнял меня за шею.

— Папочка, этот мальчик плохой?

— Очень плохой, — не отводя глаз от Наездника, ответил я. — Никогда с ним не играй, ладно?

— Большая, прямо-таки огромная ошибка, — лениво прокомментировал мальчик в бархатном костюме. — Вспомни себя, малыш Арчи. Если бы тебе запретили с кем-то играть, что из этого бы вышло?

— Послушай, что Пренстоны сделали не так? — не выдержал я. — Мои предки тебя чем-то обидели? Почему ты не оставишь мою семью в покое?

— Неплохая попытка договориться, — осклабился Наездник, а лошадиная голова дёрнула верхней губой, показывая длинные жёлтые зубы. — Конечно, со мной лучше дружить, чем воевать. Только вот незадача — мне больше не нужна твоя дружба. У тебя сейчас нет ничего, что могло бы мне пригодиться. Зато у малыша Томми есть что-то для меня, и поэтому с мы с ним скоро станем друзьями.

— Не буду я с тобой дружить, — буркнул Томас, испуганно прижимаясь ко мне.

Наездник пожал плечами и ласково погладил лошадиную голову между ушей.

— Не сегодня, так завтра. Не в этом году, так в следующем. Рано или поздно, малыш Томми.

— Но зачем? Можешь хотя бы объяснить, зачем ты это с нами делаешь? — мне почему-то казалось, что ответ на этот вопрос решит все наши проблемы.

— Я делаю это для собственного развлечения, — Наездник любовно поправил чёрную прядку, выбившуюся из лошадиной гривы. — Мне просто… как это нынче у вас называется? Мне просто «по приколу». Вы любите играть с машинками, а я люблю играть с вами. У вас иногда ломаются машинки, а у меня иногда ломаетесь вы. Но когда машинка сломалась, это только повод купить новую, не так ли?

У меня потемнело в глазах.

— Кристиан — не машинка, ты, бессердечная тварь!

Наездник ухмыльнулся краем пухлых детских губ и отступил на шаг. Лошадиная голова на жёрдочке, парившая рядом, качнулась за ним. Я вскочил, придерживая Томаса, который цеплялся за мою шею и плакал уже в голос. Леннарт, не снимая наушников, из которых доносился весёленький припев, чуть повернулся в нашу сторону. Он поднял свою диковинную камеру на уровень глаз и посмотрел на нас троих через видоискатель. Раздался щелчок. Я моргнул, ресницы мои сомкнулись на долю секунды, а когда я раскрыл глаза снова, Наездника в комнате не было.

Леннарт поднялся с пола и подошёл к нам. Нажав на небольшой рычажок, он достал из устройства небольшой кусочек картона и протянул его мне.

— Вот номо-имидж вашего инвиза, сэр Арчибальд. Больше он никогда не побеспокоит ни вас, ни вашу семью.

Я взял у него снимок. На нём красовался Наездник с той безмятежной улыбкой, с которой он приходил ко мне в моих кошмарах все эти долгие годы. Признаюсь, в тот момент я не до конца поверил словам Охотника. Но сегодня, когда прошло уже тринадцать лет с того дня, я думаю, что у рода Пренстонов появилась надежда.

Друг мой, теперь, когда вы знаете историю моей семьи, вы понимаете, почему я решил рассказать её вам. Меня весьма обеспокоило известие о том, что у малышки Мичико (сколько ей в этом году — девять?) начались проблемы в школе из-за её невидимого друга. Что, если это не просто фантазия маленькой девочки, а самый настоящий инвиз? Поразмыслив над этой ужасной возможностью, я решил взять на себя смелость вторгнуться в вашу частную жизнь с непрошеным советом. Мне кажется, вам было бы полезно проконсультироваться со специалистами компании «Nomokar Inc». Пусть они определят природу этого явления. Безвредный ли это воображаемый друг или коварное создание, способное навсегда разрушить вашу семью. Я хорошо понимаю, что, учитывая произошедшее в моём роду, мой совет может показаться вам излишней предосторожностью. Видимо, он таковой и является. Как говорится, ошпаренная кошка боится холодной воды. Но… Вам решать.

Искренне ваш,

Арчибальд Пренстон

Пренстон-холл, Шотландия

февраль 2009

14. Синий Кролик, супергерой суперманги, мастерская в доме в Синдзюку, Токио

Мой мангака может нарисовать абсолютно всё. Солнечные отблески на изнанке моста через реку. Окно в поезде, простёганное дождевыми каплями. Гаснущую улыбку лисы, когда она только начинает сердиться. Да что там — улыбку, да что там — окно. Мой мангака может нарисовать даже скрежет зубов сушёной сардинки. Собственно говоря, именно его он сейчас и рисует. А я сижу у него на столе и смотрю, как он это делает. Это занятие мне никогда не надоест.

А ещё мой мангака нарисовал меня. Не верите? Между тем, это чистая правда. Я прекрасно помню, как мы оба тогда удивились. Сначала надо мной появились его глаза. Это было первое, что я увидел в своей жизни. Огромные, они смотрели внимательно сверху и были похожи на половинки двух чёрных лун. Почему-то меня совершено не беспокоило то, что чьи-то глаза так пристально меня рассматривают. Я и сам глядел в них, не отрываясь. Постепенно у меня возникло какое-то странное ощущение в правой нижней лапе. Её как будто покалывали иголкой. Я попытался посмотреть вниз, но всё вокруг было затянуто белым маревом, в котором невозможно было ничего разглядеть. Ощущение всё усиливалось, и наконец я весь, от лап до хвоста, как-то разом встопорщился, а белое марево вокруг вскипело, как молоко. Когда меня перестало потряхивать, я понял, что огромные глаза уже не единственное, что я могу различить. Я увидел небольшую комнату с окном, увидел фигуру человека, сидящего за столом, и увидел его лицо. Человек — мой мангака! — смотрел на меня с выражением, которое он частенько рисует на моей морде, когда я в очередной раз проваливаюсь в западню, подстроенную зловредным Корнелиусом. «Э-э?!» — вот что было написано на его лице, когда он обнаружил меня, сидящего около банки с тушью на его столе. В тот момент я тоже не очень хорошо представлял, что я за «Э-э?!» такое, поэтому на всякий случай пошевелил ушами — как можно благожелательнее. К слову сказать, шевелить ушами мне сразу понравилось.

С того памятного дня минуло четырнадцать лет и тринадцать книг про Синего Кролика — то есть, про меня. Мой мангака не прочь со мной поболтать, поэтому я знаю, что однажды он получил заказ на детективную мангу от культового альманаха «Флай!». Альманах выходит каждую неделю тиражом три миллиона экземпляров — нехилый такой тиражик, йо? — и рассчитан на детишек от десяти до пятнадцати, те ещё сорванцы. Мой мангака подписал стандартный контракт, по которому он каждую неделю должен был сдавать в редакцию тридцать листов манги. Тридцать альбомных листов детективных приключений, а ведь их не только нарисовать, их и сочинить сначала надо! Немудрено, что он всю голову сломал, придумывая своего главного героя, который не дал бы читателям заскучать — и в результате получился ушастый я, а со мною, смею вас заверить, соскучиться ещё никому не удавалось. Таким уж создал меня мой мангака.

Между прочим, я не сразу стал Синим. Это любопытная история, дайте-ка я её вам расскажу. Первая манга с моим участием называлась «Одноглазый Кролик и Посох Дождя». В ней я впервые встретился с Аптекарем Корнелиусом, который известен тем, что виртуозно тырит разные драгоценные вещицы, словно рисовые колобки с дощечки таскает. Аптекарем его прозвали, потому что когда он крадёт не для собственного удовольствия, а по заказу, то плату взимает золотыми брусочками, которые взвешивает на аптекарских весах. Уж не знаю, из каких глубин своей сложной личности мой мангака выудил этот персонаж, но я искренне рад, что Корнелиус остаётся нарисованным. Не представляю, что я стал бы делать, выберись этот прохвост в один злосчастный день из бумажной рамки. Мне и на бумаге с ним хватает хлопот.

В своей первой манге я гонялся за Корнелиусом, слямзившим у знаменитого фолк-музыканта его любимый инструмент. Если кто не знает, посох дождя, он же — дождевая флейта, это такой сушеный пустотелый кактус, внутри которого перекатываются мелкие камешки. Кому и зачем понадобилась заказывать Корнелиусу эту штуковину, я так и не понял, но накуролесили мы с ним на пару тогда знатно.

По традиции манга была нарисована чёрно-белой, но при печати чёрный цвет поменяли на синий — видимо, для разнообразия. И как-то так получилось, что, во-первых, я сразу всем понравился (ото-ж!), а во-вторых, меня стали называть не Одноглазым, а Синим Кроликом, что немного ближе к действительности. Не, ну правда. «Синий» мне нравится гораздо больше, чем «одноглазый», потому что с глазами у меня всё в порядке, просто правый я от греха подальше прикрываю чёрной повязкой. Неохота, знаете ли, без конца прозревать чужое прошлое, иногда хочется пожить и обычной кроличьей жизнью. Но эта моя способность здорово помогает в моей работе. Я ведь сыщик, я не говорил ещё? Так вот, когда я прихожу на место преступления — в музей, в фамильный особняк, в подвал банка, — я открываю свой правый глаз и при его рубиновом свете отчётливо вижу, кто тут был и что тут делал. Чаще всего выясняется, что наследил Корнелиус, но иногда попадается рыбёшка и помельче. А когда знаешь, как украли, найти того, кто украл, гораздо проще. А там и до украденного недалеко.

У меня раскрываемость стопроцентная! Кстати говоря, это страшно бесит Аптекаря Корнелиуса. Помните, я упомянул, что сейчас мой мангака рисует скрежет зубов сушёной сардинки? Про зубы сардинки обычно говорят, когда хотят описать бессильную злобу. Смотрите, как это выглядит на бумаге: кошачья морда Корнелиуса крупным планом, усы-пики торчат во все стороны, жёлтые, как у тигра, глаза сощурены, и его любимое ругательство, которое кроме него и выговорить-то никто не может — «Сальтофформаджжио!» — висит над его головой в текстовом облачке. Хе-хе. Что так расстраиваться, не понимаю. Ведь с самого начала было ясно, что я найду потыренное и верну законному владельцу. Я же Синий, прошу не забывать, Кролик. Некоторые мои поклонники даже зовут меня Супер Кроликом, но я, будучи Скромнягой Кроликом, согласиться с ними не могу, даже если знаю, что они абсолютно правы.

Н-да. Но что это я всё о себе. Я же собирался рассказать про своего мангаку. Я за него беспокоюсь. В последнее время он у меня мрачнее тучи, и боюсь, этот невесёлый период чересчур затянулся. А всё из-за его дочки, он дико по ней скучает. К тому же наступил июнь, самый грустный месяц в нашем доме. Четырнадцать лет назад, когда начался долгожданный сезон светлячков, а это обычно бывает в последние две недели июня, у моего мангаки случилось страшное несчастье. Его любимая жена умерла, оставив его вдвоём с маленькой дочкой. Мой мангака говорит, дочка с каждым годом становится всё более похожей на его жену, но вот и Мичико-тян уехала, а он остался один-одинёшенек в большом доме. А я… Ну что — я. Я, хоть и Самолучший Кролик, но всё же — скажем прямо — только невесть как оживший рисунок. Чаю со мной не попить, книжку не обсудить. Это я внутри себя весь такой разговорчивый, но вовне голос у меня так и не прорезался. Максимум, что я могу — это побарабанить лапами, пошевелить ушами да изобразить над своей головой облачко с коротенькой репликой. На таком общении далеко не уедешь, вот и захандрил мой мангака.

Хотя, если уж начистоту, то хорошими отношениями со своей единственной дочкой он похвастаться не может. Они разладились в тот год, когда он рисовал свою суперуспешную мангу «Синий Кролик и Деревянный Колокольчик» (еженедельная публикация во «Флай!», ваш покорный слуга на цветной обложке десятого номера и отдельное издание по окончании года). Причиной размолвки послужил белобрысый малец, который повсюду таскался за Мичико-тян, и которого никто, кроме самой Мичико-тян, не видел. Я — опять же не в счёт, кто меня спрашивает, что я вижу, а чего не вижу. А иногда спросить бы не мешало. Потому что я из тех, кто разглядев пятно на шкуре, может представить целого барса. Опять же — мой супер-глаз. Правда, в случае с дружочком Мичико-тян он оказался бесполезен, я ничего не смог разобрать даже в его рубиновом свете. Прошлое белобрысого было затянуто плотной серой дымкой, и это было очень странно. Обычно я без труда различаю прошлое вещей и всяких подозрительных личностей. Этот же как будто явился из ниоткуда, и прозревать было особо нечего.

Короче говоря, белобрысый мне не нравился. Мордашка у него была кавайная, но когда Мичико-тян от него отвлекалась, пацанчик начинал явно нервничать, а то и неприкрыто злиться. Он бесился, даже если она читала книгу или слушала музыку, а не играла с ним. Очевидно, он хотел, чтобы Мичико-тян принадлежала только ему. Полностью и целиком, вся от ушек до хвоста, даже если хвоста у неё, бедняжки, так и не выросло. Удивительно, как некоторые умеют фокусироваться исключительно на своей драгоценной особе. Так что я не сильно удивился, когда мой мангака начал беспокоиться.

Малышка Мичико была крайне привязана к белобрысому и практически не расставалась с ним. Да и как с таким расстанешься, если он всё время рядом. Ни родителей у него, ни знакомых, в школу он не ходит, в отпуск не уезжает. Так и свихнуться недолго. Вот, скажем, я. Я своего мангаку не преследую. Проявляюсь у него на столе, только если он начинает меня рисовать. В остальное время меня не видно и не слышно, вот такой я Стеснительный Кролик. На моё счастье, мой мангака рисует меня часто. Он работает в своей мастерской с утра до вечера, а за работой частенько со мной разговаривает. Помню, однажды Мичико-тян спросила его, с кем это он беседует, если в мастерской никого нет. А он такой — как же нет, а Синий Кролик, вон сидит около стакана с карандашами. Ах, удивилась Мичико-тян, так у тебя тоже есть невидимый друг, вроде моего? Мой мангака даже не нашёлся, что ей сказать на это, и со мной целую неделю не разговаривал. Потом, конечно, снова начал. Сложно избавляться от старых привычек.

Когда Мичико-тян пошла в школу, они с белобрысым начали часто ссориться. Малец дулся, обижался, иногда даже исчезал из поля её зрения на пару часов, чтобы посмотреть, будет ли она по нему скучать. Конечно же, она скучала. Бегала к старому гинкго в саду, на котором мой мангака построил прочный домик. В этом домике белобрысый отсиживался, когда злился и хотел показать своей подружке, что он ею недоволен. Мне это дерево видно из окна. Оно красивое — глаз не отвести, кто-то немало потрудился, чтобы сформировать его крону. Молодые гинкго, дай им волю расти как заблагорассудится, тянутся ввысь, разбрасывая тонкие ветки в стороны, но опытный садовник может сделать дерево приземистым и пышным. В конце июня в нашем саду появляются светлячки, причём не один-два, а целые сотни. Они клубятся в воздухе, образуя мерцающие облака с изменчивым, прихотливым контуром, но больше всего их вокруг гинкго. В сумерках кажется, что на ветвистое дерево набросили сетку с тысячей крошечных, беспрестанно мигающих лампочек. В такие вечера мой мангака молчалив и подолгу простаивает около окна, глядя в сад. Наверное, вспоминает, как он любовался яркими росчерками танцующих светлячков вместе со своей женой.

Мне тоже нравится их световое шоу, но в июне мне бывает грустно: здесь мы с ним на удивление похожи. Мне вообще иногда кажется, что я — не такой уж Самостоятельный Кролик, что я просто небольшая часть того, что лежит у моего мангаки на сердце. Честно говоря, не слишком люблю думать эту мысль.

В тот год, когда я гонялся за Корнелиусом, стянувшим из буддийского храма бесценный деревянный колокольчик, мой мангака практически со мной не разговаривал. Он молча рисовал свои тридцать листов в неделю, а оставшееся время старался проводить с дочкой — хотя свободного времени удавалось выкроить совсем немного. А ещё иногда он звонил одному своему другу. Я сидел на своём обычном месте — на столе среди рассыпанных карандашей, ластиков, метёлок из птичьих перьев — и слушал эти разговоры, отчаянно переживая за своего мангаку. Его волновало, как складываются отношения Мичико-тян с одноклассниками. К сожалению, складываться они категорически не желали. Наша малышка попросту не хотела общаться со сверстниками, да и не умела этого делать. На переменах она сбегала из шумных школьных коридоров к своему дорогому белобрысому. Поскольку того никто, кроме неё, не видел, то ни детям, ни учителям в голову не приходило, что за её нелюдимостью стоит какая-то другая причина кроме зазнайства. Все отлично знали, что Мичико-тян — дочка человека, рисующего Сиятельного Кролика. Поэтому в школе Мичико-тян слыла гордячкой, считающей себя лучше других, и дружить с ней никто не хотел. Мой мангака весь извёлся, пытаясь придумать, как помочь дочери, и однажды поделился этими треволнениями со своим другом. Тот выслушал, покивал на том конце телефонного провода, и казалось, тем дело и кончилось. Но через неделю мой мангака получил от него письмо, которое перевернуло наш дом вверх тормашками.

Сначала мой мангака долго сидел у компьютера, читая сообщение. Я почуял неладное, когда вместо того, чтобы вернуться к работе, он распечатал его на принтере, свернул пачку листов в трубку и вышел в сад. Сад хорошо просматривается из окна, так что я некоторое время наблюдал, как он сидит на каменной скамье возле содзу[8]. Время от времени он тасовал бумажные листы, заглядывая то в начало, то в конец послания. Он сидел там долго, но поднялся сильный ветер, раскачавший пушистые метёлки мискантуса и покрывший рябью поверхность маленького пруда. В окно забарабанил дождь, и моему мангаке пришлось перебраться обратно в мастерскую. Вернувшись, он сел за стол, покатал в пальцах тонкую кисточку для туши и рассеянно принялся обводить ею контуры наброска. Мысли его витали где-то далеко.

Я дождался момента, когда он посмотрит на меня, и выдул над своей головой облачко с иероглифом, означающим поддержку. Мой мангака слегка улыбнулся и продолжил рисовать, но рисовал так медленно, что стало ясно: если эта задумчивость продержится ещё хотя бы пару дней, мы завалим сдачу очередного выпуска. Я весь изнервничался: ладно пропущенные сроки, но фанатам за что такое наказание? Что же, они так и не узнают на этой неделе, как низко пал подлый Корнелиус, спрятав деревянный колокольчик в клетке с тиграми в городском зоосаду? Хотел от меня отделаться, наивный. Ха! Конечно, мне придется пережить парочку не самых приятных минут, но я доверяю своему мангаке. Уж он-то придумает, как мне выкрутиться. Вот только перестанет думать об этом злополучном письме.

Как я и надеялся, постепенно всё наладилось. Выпуск был сдан в срок, я, вычислив местонахождение артефакта, придумал, как сделать подкоп и избежать встречи с хищниками, а мой мангака тем временем снова начал подолгу с кем-то разговаривать по телефону. Насколько я смог понять, речь шла о некоем Охотнике, который должен приехать к нам сюда и решить проблему с белобрысым дружбаном Мичико-тян. Не знаю почему, но от слова «Охотник» веет чем-то зловещим и не слишком правильным. Белобрысый, конечно, противоречивая личность, но охотиться на него — это чересчур.

Переговоры длились месяца два, не меньше. Пожалуй, это был тот редкий случай, когда мой мангака, человек решительный, почему-то колебался. Он то соглашался с условиями, которые ему предлагали, то снова отзывал своё согласие. Наконец договорённость была достигнута, во всяком случае, звонки резко прекратились. А пару недель спустя мой мангака закончил работу до обеда и повёл свою дочку в Океанариум, о котором в последние дни было столько разговоров. К слову сказать, я тогда понятия не имел, что это за место такое — Океанариум, а Мичико-тян прямо дождаться не могла, когда же наконец они с отцом туда пойдут. Однако в тот самый день она вернулась из школы встревоженная, похоже, они с белобрысым снова поругались. Она сразу побежала к старому гинкго, но домик был пуст.

Как послушная дочь — а Мичико-тян всегда была послушной дочерью — она не стала расстраивать отца капризами, и они вместе отправились на прогулку. Я остался дома, гадая, что же такого интересного мой мангака обнаружит в этом самом Океанариуме, точно зная, что это непременно повлияет на мою жизнь. Я оказался прав! Там можно было, не замочив сандалий, разглядеть поближе морских обитателей. Мой мангака всё там хорошенько высмотрел, и в следующем году я превратился из Кролика Сухопутного в Кролика Самоплавающего, а новая манга вышла под названием «Синий Кролик и Утонувшая Креветка». Ох и нанырялись мы тогда с Корнелиусом, я потом месяц из ушей воду вытряхивал!

Мичико-тян экскурсия по морскому дну тоже понравилась, во всяком случае, она выглядела весёлой и довольной, когда вернулась домой. Однако как только выяснилось, что белобрысый так и не появился, в нашем доме наступили дождливые времена. Даже не хочется вспоминать, сколько слёз пролила малышка по своему ревнивому другу. Уж насколько он меня раздражал, но видя, как она скучает, я бы отдал свой обычный (не рубиновый) глаз за то, чтобы вернуть белобрысого обратно. Со временем стало ясно, что он не вернётся. Видимо, мой мангака договорился-таки с Охотником. Что ж, он в своём отцовском праве. Любопытно, а что будет со мной, если мой мангака перестанет меня рисовать? Скажем, потеряет интерес к моим приключениям и придумает какой-нибудь новый персонаж? Видимо, я перестану проявляться у него на столе среди пузырьков с тушью, и останутся только мои изображения на бумаге. Но мне кажется, этого не случится. Мой мангака ко мне сильно привязан и рисует меня каждый день. Я обожаю ему позировать и анфас, и в профиль, и даже сзади, потому что тогда можно во всех подробностях разглядеть мой роскошный хвост-помпон. Хоть сейчас на шапку, хе-хе.

Печальный факт: исчезновение белобрысого мало чем помогло бедняжке Мичико-тян. Друзей в школе у неё так и не появилось. Она сторонилась одноклассников, но самое грустное, она стала избегать и своего отца — после того, как он признался ей, что причастен к пропаже её белоголового друга. Это подкосило моего мангаку напрочь. Он засел в мастерской, рисуя мои приключения, которые с каждым днём становились всё более мрачными. Я то проваливался в подземную пещеру без капли солнечного света, полную мокриц и сороконожек, то за мной гонялась свора сбесившихся луговых собачек, в общем, житуха пошла, прямо скажем, некомфортная.

А тут ещё эта безумная история со смытой мангой. О чём только думала Мичико-тян, когда выливала бутылку воды на результат недельной работы своего отца?! Мой мангака слова тогда ей не сказал, до того виноватым он себя чувствовал. А я думаю, что он поступил правильно. Если был хотя бы малейший риск, что белобрысый может навредить Мичико-тян, то его необходимо было нейтрализовать. Аннулировать. Украсть и не найти. Жаль, конечно, что пришлось приглашать Охотника (бррр, вот не нравится мне это слово, и всё тут!). Но видимо, другого пути защитить малышку не было. А теперь — что сделано, то сделано. В общем, дни пошли безрадостные. Но я-то знал, мой мангака непременно что-нибудь придумает. И в один прекрасный день его осенила простая, но гениальная мысль: он отменил заказ ежедневного о-бэнто в службе доставки и начал готовить его сам.

Со школьным о-бэнто ведь как: обычно эту коробочку набивают всякими вкусными вещами мамы школьников. Заботливая мама всегда знает, что любит её детёныш, чем детёныша порадовать и как детёныша поддержать. Только самые занятые мамы обращаются в службу доставки о-бэнто, хотя им наверняка приходится объяснять своим чадам, почему у них нет времени приготовить его самим. Потому что ни один ребёнок на свете не удержится от того, чтобы не заглянуть в о-бэнто соседа и не сравнить его со своим. Надо же удостовериться, что его мама готовит самые лучшие о-бэнто в мире! С заказанными коробочками такой номер, конечно, не пройдет.

Мой мангака, как вы понимаете, человек чрезвычайно занятой. Тридцать листов в неделю, это вам не водяной-каппа чихнул. Обычно он спит не больше пяти часов в сутки! Всю работу по дому делает женщина, которая приходит несколько раз в неделю, ей охотно помогает малышка Мичико, но стряпать она пока толком не умеет. Поэтому покупные о-бэнто были вполне себе оправданным решением. И вдруг я замечаю, что мой мангака приходит в мастерскую на полчаса позже, чем обычно! Конечно, я был заинтригован, что происходит и где он задерживается по утрам. Но однажды мне повезло, и он взял меня с собой. То есть начал меня рисовать где-то кроме мастерской, а именно — на кухне. Я с интересом осматривался вокруг. На столе, где я сидел, пыхтело какое-то округлое устройство с блестящими пластмассовыми боками, а мой мангака рисовал меня в небольшом блокноте. Спустя некоторое время на устройстве звякнул таймер, мой мангака открыл крышку, и оттуда повалил пар. Рисоварка! Мог бы и раньше догадаться, ведь я исключительно Сообразительный Кролик. Из свежего риса он слепил мордочку прехорошенького рисового кролика, похожего на меня, как две капли воды. Один глаз нарисовал соевым соусом, а второй — кетчупом. Из листа сушёных водорослей вырезал пиратскую повязку — точь-в-точь, как у меня, и накрыл этой повязкой томатный глаз. Усы выложил укропом, и получилось до того похоже, что я поёжился. Никогда не хотел быть Съедобным Кроликом. Дальше пришёл черёд фона: мой рисовый двойник был помещён в заросли брокколи, рядом разместились миниатюрные морковки, помидорки черри, десяток крупных горошин и крохотная розочка из тонко нарезанного имбиря. За капустными зарослями выросла белая скала из копчёного тофу и розовый холм из отварных креветок, а над ними смеялось соевой улыбкой яичное солнце. Получилась настоящая картина в коробочке из бамбука! Никакое готовое о-бэнто не могло сравниться с этой аппетитной мозаикой.

В знак одобрения я запузырил иероглиф, обозначающий одобрение и аж три восклицательных знака. Мой мангака посмотрел на моё сообщение, плавающее в рамочке сбоку от моих ушей, и сдержанно улыбнулся. «Да, дружище, — заметил он, — надеюсь, Мичико-тян этот кролик тоже позабавит. А ещё я надеюсь, — добавил он, — эта картинка понравится её соседкам». Я не сразу понял, что он хотел этим сказать. А потом — всё же я на редкость Смекалистый Кролик — до меня дошло.

План моего мангаки был предельно прост, и он сработал! Теперь, когда Мичико-тян открывала своё о-бэнто на перемене, её окружала целая толпа моих поклонниц. Всем хотелось посмотреть, какой сюжет окажется в коробочке на этот раз. Да и сама Мичико-тян ждала обеденного часа с любопытством. Это была самая необычная манга на свете, и мой мангака творил её каждый день исключительно для своей дочери. Только благодаря этим съедобным картинкам лёд между малышкой Мичико и одноклассницами был разбит. Наконец-то она начала общаться с девочками из класса, у неё даже появилось несколько хороших подружек. А ещё — хотя и много позже — она помирилась со своим отцом. Трудно держать обиду на человека, который каждый день готовит тебе обед.

Обида забылась или затаилась где-то глубоко, но о своём белобрысом друге Мичико-тян больше не заговаривала вплоть до года, когда она закончила старшую школу. Выпускная церемония состоялась в конце марта, и мой мангака, выкроив кусочек времени, тоже на неё ходил. В дверях он лукаво мне подмигнул. «Посмотрим, дружище, — сказал он, — раздобудет ли Мичико-тян сегодня хотя бы одну вторую пуговку». Я скрестил уши в знак поддержки, он улыбнулся и ушёл. Вторая пуговица на школьном пиджаке у мальчишек — это скорее традиция для средней школы, но и выпускники старшей иногда её придерживаются. С помощью этой пуговицы, которая расположена ближе всего к сердцу обладателя пиджака, детишки выражают свои симпатии. Девочка может попросить её у мальчика, или мальчик может подарить её девочке. В любом случае, вторая пуговица — это страшно романтично, и даже такой Сдержанный Кролик, как я, это понимает. Вернувшись с церемонии, мой мангака посмотрел на мои вопросительные уши и отрицательно покачал головой. Похоже, у Мичико-тян не нашлось сердечной привязанности в школе. Пожалуй, это больше расстроило её отца, чем её саму.

На следующее утро она пришла к нам в мастерскую и объявила, что не будет поступать в этом году в колледж, как планировала раньше. Она сказала, что собирается поехать в Европу и немного там пожить — полгодика, год. На европейское путешествие, если, конечно, отец не против, она хотела бы потратить деньги, которые ей оставила мама. После паузы она добавила, что в Стокгольме хотела бы встретиться с неким доктором Свантесоном. Мне почему-то показалось, она имя доктора она произнесла с некоторым вызовом. Мой мангака, однако, остался невозмутим. Он спокойно ответил, что согласен с её решением, и вернулся к работе. Мичико-тян постояла ещё немножко рядом, глядя, как он обводит карандашный набросок чёрными чернилами, и ушла. А я остался сидеть на столе, слегка озадаченный. Мичико-тян, спору нет, уже взрослая девушка и вольна распоряжаться своей жизнью, как ей того хочется, но откладывать колледж на целый год? Я побеспокоился ещё немного, но потом вдруг понял, что толком не знаю, зачем вообще этот колледж нужен. Возможно, разговор с доктором Свантесоном и на самом деле куда важнее.

В конце апреля Мичико-тян уехала. Лето потихоньку набирало силу. В расщелине между камнями фундамента нашего дома поселился сверчок, который повадился каждый вечер заводить своё уютное «рин-рин», «рин-рин». Слива в саду отцвела, и на месте маленьких белых цветов появились крошечные плоды. Осенью, когда они начинали светиться на дереве, как маленькие зелёные фонарики, Мичико-тян надевала белые хлопковые перчатки, приставляла лестницу к стволу и собирала их в деревянную миску, чтобы замариновать. Мой мангака обожает маринованные сливы, но кто их будет готовить теперь? Стараясь об этом не думать, мы с ним с утра до вечера корпели над очередной мангой, четырнадцатой по счёту, под названием «Синий Кролик и Пудинг из Тапиоки». Хе-хе, вы ни в жизнь не догадаетесь, что отчебучил зловредный аптекаришка на этот раз. Не буду спойлерить, всё же история новая и пока не закончена. Впрочем, мы уже на финишной прямой. В июле манга будет отрисована полностью, и у моего мангаки в календаре уже обведён кружочком день, когда он будет представлять «Пудинг из Тапиоки» в книжном магазине. Я тоже наверняка там буду, потому что мои фанаты обычно просят уважаемого автора нарисовать Стомудрого Кролика на форзаце свежеизданной манги. Обожаю бывать в книжных магазинах, там всегда происходит что-то интересное.

Но до июля ещё далеко, а пока на дворе июнь, время танцующих светлячков. Мой мангака молчалив и сосредоточен на работе. Как-то утром пару дней назад он точил карандаши. Он не любит тратить на это время в момент рисования, поэтому заранее затачивает сразу штук двадцать. Когда он рисует, перед ним обычно стоит два стакана — один пустой, а другой — с заточенными карандашами. Как только карандаш перестаёт выдавать тонкую чёткую линию, мой мангака откладывает его в пустой стакан и берёт следующий. Двадцати карандашей ему хватает примерно на день. Где-то на десятом карандаше он вдруг замер, как будто удивившись какой-то своей мысли, посмотрел на меня и сказал: «Послушай, дружище, а ведь наша малышка там совсем одна». Я, признаться, тоже об этом всё время думал. Но я понятия не имел, что можно с этим сделать. Но у него, судя по всему, уже появилась какая-то идея на этот счёт.

В перерывах он выходил в сад, садился на скамейку возле мерно постукивающего содзу и неустанно что-то выискивал в планшете. Однажды он прямо-таки подскочил и торопливо вернулся в мастерскую. «Нашёл!» — воскликнул он и развернул планшет, так, чтобы я мог рассмотреть изображение. Когда я увидел, что он мне показывает, я так удивился, что не сразу смог придумать, какой бы иероглиф мне запузырить в речевое облако! Просто сидел и таращился на белоголового парнишку со светлыми глазами, который был страшно похож на повзрослевшего белобрысого, чисто две горошины из одного стручка! «Не могу поверить, — удивлённо покачал головой мой мангака, — я просто задал поиск „японцы-в-стокгольме“, а тут такое!»

Находка и впрямь была фантастической. Если нам нужен кто-то, способный прийти на помощь молодой девушке, оказавшейся в чужом городе, лучше кандидатуры и не сыщешь. Мало того, что парнишка похож на её давнишнего друга, он к тому же примерно её возраста и говорит на её родном языке. Я выудил из горы иероглифов в своей памяти один, обозначающий горячую надежду, и старательно изобразил его у себя над головой. Мой мангака подмигнул мне и вернулся к работе. Через некоторое время я удивлённо услышал, как он что-то вполголоса напевает. Хм, это что-то новенькое в печальном месяце июне.

Я сидел на столе, покачивал ушами в такт негромкому мурлыканью и размышлял о том, как было бы здорово, если бы у Мичико-тян снова появился друг. Обдумывая эту мысль со всех сторон — да, вот такой я Самсебенауме Кролик, — я решил времени даром не терять и заглянуть в прошлое кандидата в ангелы-хранители. Расчехлил свой рубиновый глаз и за минуту выяснил, что кандидат, по сути, обычный японский мальчишка. Который, кстати говоря, неплохо относится лично ко мне: во всяком случае, на книжной полке у него красуется полное собрание моих приключений. Кто бы сомневался, хе-хе. И ещё один немаловажный факт из биографии человека, которого мой мангака собирается познакомить с малышкой Мичико: на его школьном пиджаке, пылящемся в чулане родительского дома в Камакуре, присутствуют все — до единой — пуговицы.

15. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм

Выйдя из офиса доктора Свантесона, я, слегка ошалевший от свалившейся на меня информации, бесцельно пошатался по Васастадену. Посидел на скамейке в сквере, полистал блокнот с рисунками. Достал фотографию Мичико, сравнил со своим наброском. Обе Мичико выглядели одинаково печально. Хотел бы я посмотреть, как эта девушка улыбается. Появляется ли у нее морщинка на переносице, когда она щурится от солнца, и краснеет ли у неё кончик носа, когда она плачет? Нет, про «плачет», я, пожалуй, зря. Оки-доки, тогда: какое у неё любимое анимэ, и какие рисовые колобки-онигири она предпочитает: с тунцом или с икрой минтая? Так или иначе, сейчас я знаю о ней самую малость больше, чем ничего. С чего я вообще взял, что cмогу её найти?

Я лёг на скамейку и стал смотреть на плывущие в небе облака. На улице я всегда, даже в пасмурный день, ношу солнцезащитные очки, так что у меня их целые горы. Есть очки потемнее и есть посветлее, и в зависимости от цвета стёкол мир вокруг меня тоже бывает разного цвета. Синего, жёлтого, красновато-коричневого. Стёкла моих сегодняшних очков превращали городской пейзаж в набор ретро-открыток с эффектом сепии. Небо было молочно-смуглым, как скула деревенской девчонки, а облака походили на сухие дубовые листья. Интересно, а местные облака чем-нибудь отличаются от тех, которые парят над моей родной Камакурой? Я пригляделся. Скорее всего, облака по природе своей — космополиты, и всё же мне почему-то казалось, что конкретно эти облака — иностранцы. Чужие и непонятные. Надменно проплывающие где-то там, в высоте, и равнодушные к людским заботам здесь, внизу. Я ещё минуту мрачно их разглядывал, потом достал телефон и позвонил Четвёртой.

— Привет, вреднюшка, — нарочито бодро поздоровался я, когда она взяла трубку.

— О, вреднилкин объявился! — немедленно захихикала она в ответ, она вообще ужасно смешливая, наша младшенькая.

У нас с Четвёртой разница в полтора года и, вероятнее всего, они с Мичико ровесницы. Может, она подскажет, с какого бока подступиться к проблеме.

— Хорош прикалываться, я по делу звоню, — попросил я, чем вызвал ещё один приступ хихиканья. Терпеливо его переждав, я коротко описал свою ситуацию. Но похоже, сегодня у сестрицы не было желания грустить со мной за компанию.

— У тебя полно исходных данных, братик, — безжалостно подытожила она. — Всё же найти японку в европейском городе в разы легче, чем в Токио, м?

— Ну… Как бы да…

— К тому же ты точно знаешь, что эту японку волнует больше всего, так?

— Так, так, — сварливо согласился я. — К чему ты ведёшь?

— Когда рисуешь ветку сосны, нужно слышать дыхание ветра, который её раскачивает, — торжественно продекламировала Четвёртая известную пословицу.

Ха! Могу поспорить, сестрица вспомнила её из-за сосны. Кажется, я уже упоминал, что Четвёртая у нас — большой любитель флоры, проще говоря — отпетый ботаник.

— У-у-у, вот и народная мудрость в дело пошла! — разозлившись, я сел на скамейке прямо.

— Народная мудрость ненужной не бывает, — прыснула Четвёртая, — не злись, братик.

— Вот ещё, злиться, было бы на кого!

— А ещё, — добавила она, решив меня доконать, — вспомни лиса на бахче, он тоже может пригодиться.

— Какого ещё лиса?

— Ну, того, из хокку Басё:

«таинственной тёмной ночью

подкрадывается лис

к прекрасной дыне»[9]

Я опешил. Справедливости ради: она подождала секунд десять, давая мне возможность достойно парировать, но поскольку я этой щедрой возможностью не воспользовался, нахалка снова захихикала:

— Ладно, братик, завтра ещё созвонимся, да? И аккуратнее там с солнцем, Снежинка ты наша!

— Не учи учёного, — буркнул я и дал отбой.

Да уж. Хотел совета и получил его: услышь дыханье ветра, лис-воришка на бахче. С другой стороны, а чего я ожидал? Что сестрёнка полистает свою записную книжку и продиктует мне адрес в Стокгольме, где тусуются девушки, потерявшие своих друзей в детстве? Адреса она мне не назвала, зато изрядно взбесила. Или взбодрила? Я посмотрел вверх. Определённо, облака-иностранцы больше не выглядели равнодушными. Теперь они плавно плыли по ровному полотну неба — дружелюбные барашки. Оки-доки, так что там про дыхание ветра… Чтобы найти девушку в большом городе, нужно знать, о чём она думает. А ещё хорошо бы не завалить сессию, курсовую-то дописывать кто будет — Басё? Я снова посмотрел вверх, подмигнул барашкам и отправился в домой, в кампус — готовиться к экзаменам и соображать, как найти Мичико.

Следующие десять дней я корпел над учебниками, как последний зубрилка: сдал курсовую, два зачёта и экзамен по сопромату. Параллельно обдумывал план по спасению Мичико, то бишь по её розыску. Мысленные эксперименты — главный инструмент сыщика, тяготеющего к шерлок-холмсовской традиции, а я к ней безусловно тяготел. Поэтому опять представил, что у меня есть воображаемый дружбан Чеби — ушастый и белоснежный — и что какой-то перец затвайсил беднягу без спросу. Каким был бы мой следующий шаг? Ха, проще простого: первым делом я захотел бы найти охотничка, взять его за пуговицу и задать парочку вопросов. Самый важный из них: нафига?! Малость остыв, можно было бы перейти и ко второму: нельзя ли мне Чеби вернуть. Когда бы я узнал, что инвизы не возвращаются — доктор утверждал, что это стопудовый факт — я бы точно принялся выяснять, а был ли Чеби на самом деле зловредным инвизом, или его затвайсили по ошибке. Потому что если он был злобным инвизом и в один не прекрасный день собирался испробовать на мне свои острые зубки (Чеби и зубки — абсурд!), то мне было бы в разы легче смириться с его потерей. Другими словами, будь я Мичико, я бы не ограничился походом к мозгоправу: при всём уважении к милейшему доктору, я постарался бы разыскать либо Охотника, либо кого-то, кто хорошо разбирается в процедуре. То есть кого-то из компании «Nomokar Inc».

Придя к этому немудрёному выводу, я быстренько нагуглил официальный сайт компании. Отличный, к слову сказать, сайт: удобная навигация и лаконичный дизайн. В разделе «Контакты» сразу нашёлся адрес головного офиса здесь, в Стокгольме, а в разделе «О компании» меня ждал сюрприз: выяснилось, что у них имеется корпоративный музей. Йоу! Мне сразу же загорелось туда сходить. Уверен, Мичико там тоже была. А может, ещё не успела в нём побывать, и тогда мы с ней можем столкнуться там нос к носу. Забавно может получиться!

Сразу после очередного зачёта я почапал по адресу, указанному на сайте. Многоэтажное офисное здание находилось в самом центре — окна его выходили прямо на Королевский дворец, а компания «Nomokar Inc» занимала два последних уровня. Я вызвал лифт и поднялся на седьмой этаж. Двери открылись, и я попал в просторный холл самого заурядного вида. Уж не знаю почему я ожидал каких-то хайтековских наворотов: скажем, здесь пригодился бы водопад, струящийся со стальной люстры, или видео-стена в парочку миллионов пикселей от пола до потолка. Водопада, к сожалению, не наблюдалось, зато на ресепшене сидела кавайная девушка с толстенной косой цвета льна. Увидев меня, она радушно улыбнулась.

— Добрый день, чем я могу вам помочь? — дружелюбно спросила она, а я замешкался с ответом, потому что засмотрелся в её глаза.

Помнится, господина Ёсикаву интересовало, почему я уехал из дома. Всё просто: мне до смерти надоело, что на меня таращатся в метро и оглядываются вслед на улице. Однажды в супермаркете две пигалицы лет десяти долго крутились вокруг, наконец набрались смелости и спросили, нельзя ли им потрогать мои ресницы. Им, видите ли, не верилось, что они настоящие, а не выкрашенные какой-нибудь, ну я не знаю, белой тушью. С одной стороны — забавно, а с другой — этот интерес начал меня конкретно доставать. Приехав в Швецию, я надеялся, что буду привлекать меньше внимания. Нельзя сказать, что надежды мои полностью оправдались, но эльфом меня здесь, по крайней мере, не дразнят, тут своих белоголовых эльфов хватает с лихвой. И у некоторых из них — вот как у этой девушки с льняными волосами — абсолютно космические глаза. Большущие, синие и с искорками. Я думал, такие только в аниме бывают, а оказывается, их рисуют с натуры. В общем, я потратил ещё секунду, чтобы простить любознательных пигалиц из супермаркета, а потом объявил блондинке, что хотел бы попасть в музей на экскурсию.

Синеглазая понимающе кивнула и объяснила, что экскурсию с гидом нужно заказывать заранее, а спонтанным посетителям (да, я спонтанный, не спорю) можно воспользоваться аудиогидом.

— У-у, — протянул я, — это с магнитофоном, что ли, по залу ходить?

— Именно, — подтвердила она с улыбкой. — Но вы не беспокойтесь, экскурсия в записи тоже хорошая! Вам английскую версию? Прекрасно. Дать вам наушники или воспользуетесь своими? Их можно по блютузу соединить с нашим устройством.

И действительно, через минуту у меня всё заработало. Я положил в карман плоскую коробочку, поблагодарил синеглазую и отправился в музей за ответами для Мичико.

— Уважаемый гость, мы рады приветствовать вас в небольшом музее, где собраны наиболее интересные и значимые для нашей компании экспонаты, — с энтузиазмом приступил к рассказу мягкий женский голос. — Нашу экскурсию мы начнём со знакомства с женщиной, которой принадлежит идея устройства под названием «номокар». Фотографию Лилиан Кнудсен с её братом Гуннаром вы можете найти на стене справа от входа.

Я послушно шагнул вправо. С чёрно-белой фотографии на меня смотрели, смеясь, девушка и парень на лесной тропе, а за их спинами, в промежутках между елями, виднелся склон горы, весь засыпанный снегом. Оба стояли на лыжах с громоздкими алюминиевыми креплениями, опираясь на бамбуковые лыжные палки. Я видел такие же на фотографии моего деда Итакуры Тадзири. Его снимок хранится в семейном альбоме, а на обороте написано: «Остров Хоккайдо, 1940». Та же дата значилась и на табличке под снимком Кнудсенов. Правда, одеты они были гораздо наряднее, чем мой дед, с головы до пят замотанный во что-то чёрное. Похоже, в шведских лесах мороз не такой злой, как на острове Хоккайдо, который считается одним из самых снежных мест на земле. Ну и прикольно же люди тогда одевались, скажу я вам. Фетровая (кажется) шляпка Лилиан напоминает бобовый стручок, а чего стоят её смешные шаровары, заправленные в толстые вязаные носки! Зато у Гуннара — клёвый свитер с оленями, я бы и сейчас не отказался от такого. Свитер подкрашен тусклым синим цветом, а губы Лилиан обведены тёмно-бордовым — наивная ретушь, которой далеко до современного фотошопа, но благодаря ей винтажные фотографии смотрятся как-то особенно трогательно, по-домашнему. Да, я маленько сентиментален, но я с этим борюсь. С ретушью или без, но брат и сестра на снимке выглядели вполне счастливыми.

Женский голос тем временем погрустнел, и я узнал, что меньше, чем через год после этой лыжной прогулки Гуннар Кнудсен погиб при невыясненных обстоятельствах. 

— Это была трагедия для всей его семьи, но Лилиан переживала потерю особенно остро. Лилиан и Гуннар были двойняшками, родившимися с разницей в полчаса, и секретов друг от друга почти не имели. Поэтому если остальные могли только догадываться о подоплёке случившегося, то Лилиан была уверена, что знает точную причину, и это знание не давало ей покоя.

А теперь давайте посмотрим на две более ранние фотографии семьи Кнудсенов, — заговорщицким тоном продолжил женский голос, принадлежавший, наверное, какой-то серьёзной шведской фру. — Обе были сделаны в фотоателье, когда двойняшкам исполнилось по семь лет. Сначала дети сфотографировались с родителями, затем фотограф предложил снять брата с сестрой отдельно. Сравните эти фотографии. Не кажется ли вам, что на одной из них есть что-то необычное?

Женский голос сделал драматическую паузу, а я, не дожидаясь продолжения, быстро нащупал коробочку в кармане и нажал на паузу. Не хватало ещё, чтобы сыщику, пусть и начинающему, подсказывали! Посмотрим, удастся ли мне обнаружить что-то самому. Тэк-с, что тут у нас. Чуть повыше висит классического вида семейная фотография, сделанная во времена, когда люди относились к своим изображениям со всей возможной ответственностью. Перед визитом к фотографу полагалось тщательно одеваться и причёсываться, это тебе не селфи на скорую руку на невнятном фоне. Кнудсены, впрочем, были людьми с фантазией и пришли в ателье в накрахмаленных, старательно отглаженных национальных костюмах. Вон как довольно улыбаются все четверо в кадре. Жалко, фотографии чёрно-белые, посмотрел бы я на эти пышные юбки и вышитые жилеты в цвете! Не то чтобы я сильно интересовался модой, просто давно заметил, что одежда может много рассказать о человеке, а мне только того и надо.

Да, но где же та странность, которую я должен найти? Я переводил взгляд с одной фотографии на другую. Свет в ателье был что надо, изображение чёткое, фокус нигде не поплыл, хотя… Постойте-ка. На нижней фотографии, справа от мальчишки, вплотную к нему видится слегка засвеченный участок, как будто магниевая вспышка отразилась от матовой поверхности. На верхней фотографии такого дефекта не было. Я пожал плечами. Учитывая уровень фототехники тех лет, ничего удивительного в подобном браке нет. Либо блик от вспышки, либо нарушенный процесс печати. Это самое простое объяснение, которое приходит мне в голову. А что по этому поводу думает фру на записи?

— Вы, конечно же, заметили светлый контур около Гуннара Кнудсена на фотографии, где он сидит рядом со своей сестрой, — охотно включился в расследование женский голос. — Владелец ателье не взял денег за этот снимок, посчитав его бракованным. Однако Лилиан знала, что это не так.

Дело в том, что, когда её брату было немногим больше шести, у него появился некий загадочный знакомый. И если раньше двойняшки были неразлучны, то теперь Гуннар предпочитал играть со своим новым другом, которого Лилиан почему-то видеть не могла. Гуннар утверждал, что это мальчик лет десяти, смешной и забавный, и как это здорово, что сбылась его мечта иметь брата! Сестра — это тоже хорошо, но с сестрой нельзя играть в игры для настоящих мужчин. Например, сестра вряд ли будет в восторге от идеи бомбочки из серных спичек. С этим Лилиан была согласна, но её ужасно расстраивало, что брат всё больше отдаляется от неё. Но Лилиан Кнудсен была рассудительной и разумной девочкой. Поэтому она оставила своего брата в покое и постаралась подружиться с девочками в школе, что удалось ей с лёгкостью.

Изредка Гуннар немного рассказывал о своём друге, которого он называл мистер Черничка. Мистер Черничка обожал ягоды, но особенно — чернику. Гуннар со смехом говорил, что мистер Черничка может съесть литровую банку черничного варенья, закусить черничным пирогом, запить черничным компотом и всё ещё оставаться голодным. Лилиан слушала эти рассказы с недоверием: недавно из кладовки исчезла банка превосходного черничного джема, и она подозревала, что её брат просто выдумал мистера Черничку, а джем съел сам. Когда Гуннару было десять лет, его привёл домой рассерженный владелец кондитерской лавки, в которой мама двойняшек иногда покупала засахаренные цукаты. Он объявил родителям Гуннара, что не ожидал от мальчика из приличной семьи такого поведения, и ушёл, хлопнув дверью. В тот день родители Гуннара впервые услышали от сына про мистера Черничку, который якобы взял с прилавка несколько пирожных с черникой и умял их одно за другим, не дожидаясь, пока Гуннар сбегает домой за деньгами. Конечно, ни родители, ни Лилиан не поверили в существование мифического сладкоежки, и это был грустный день в семье Кнудсенов.

Ну не знаю, подумал я. Подумаешь, банка варенья пропала. Подумаешь, пирожные! Да мы с Четвёртой на пару однажды слопали полный поднос моти-маття, таких зелёненьких, подкрашенных зелёным чаем; и хоть Первая возилась с ними чуть ли не весь вечер, нам за это ничего не было. Никто нам слова не сказал! Правда, и не посочувствовал, когда моти начали жаловаться на тесноту в наших животах. После того случая мы целый год даже смотреть на них не могли. С другой стороны, кондитер — это вам не родители и не сестрёнка, так что его возмущение понять можно.

— После тяжёлого разговора с родителями Гуннар закрылся в своей комнате, — укоризненным тоном продолжила фру на плёнке, — и Лилиан стоило большого труда убедить его поговорить с ней. Она спросила брата, есть ли какая-то возможность прогнать мистера Черничку, а Гуннар отрицательно покачал головой. «Но ты же понимаешь, что он существует только в твоем воображении!» — воскликнула Лилиан и в тот же момент увидела рядом с Гуннаром другого мальчика. Мальчик, ухмыляясь, шаркнул ножкой и представился: «Мистер Черничка к вашим услугам, любезная фрёкен!» Приглядевшись, Лилиан поняла, что это вовсе не ребёнок, а скорее карлик с простодушным детским лицом и маленькими колючими глазками. Лилиан, собрав всё своё мужество, потребовала, чтобы тот оставил её брата в покое. Мистер Черничка пожал плечами и с самым невинным видом посоветовал ей не лезть в мужские дела. Его пухлые щёки блестели как намасленные, когда он добавил, что если она попытается поссорить его с Гуннаром, ей не поздоровится. Лилиан бросила умоляющий взгляд на Гуннара, но тот потерянно улыбался, не делая попытки вмешаться в разговор. Лилиан ушла из комнаты, и её отношения с братом стали ещё более отчуждёнными. Однако теперь она знала, что мистер Черничка существует на самом деле.

Чем старше становился Гуннар, тем сложнее было игнорировать эту проблему. Время мелких проступков прошло, и теперь Гуннар попадал в истории, неприятные по-настоящему. Однажды в школе кто-то бросил подожжённую шутиху в капюшон куртки одноклассника Гуннара, и подозрение снова пало на брата Лилиан. К счастью, одноклассник успел быстро сбросить куртку и не пострадал, но родителей Гуннара предупредили, что если так пойдет и дальше, их сына придётся исключить из школы. Родители были в отчаянии, они не понимали, что происходит с их сыном. У него не было друзей, он сторонился других людей. Психолог, на консультацию к которому отвели Гуннара, заподозрил у него психическое заболевание. Стало очевидным, что если Гуннар будет настаивать на существовании мистера Чернички, его поместят в психиатрическую лечебницу.

Капец какой-то, подумал я, и поставил запись на паузу. Бедняга Гуннар, так и хикикомори[10] стать недолго. Да, но похоже, печальная фру на плёнке никуда не торопится. Она рассказывала историю подробно, будто хотела, чтобы у меня не оставалось никаких вопросов. Мне же от этих подробностей становилось не по себе. В такие моменты лучше всего помогает рисование. Поэтому я сел на скамью напротив стены с семейными фотографиями Кнудсенов и достал свой блокнот.

16. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм, Музей истории компании «Nomokar Inc»

Однажды Четвёртая задалась целью научиться рисовать растения — говорю же, она у нас сумасшедший ботаник. Не самая простая задача, на мой взгляд. Достаточно посмотреть на старинные гравюры с хризантемами, чтобы понять: на это умение уйдут годы. Но Четвёртую не пугали хризантемы, ей скорее нужны были иллюстрации, на которых растение нарисовано частями, и каждая отдельная часть, будь то корни или плоды, подписана. Помнится, мы с ней долго листали ботанический атлас, разглядывая цветные вкладки, переложенные тонкими листами кальки. Копируя понравившиеся картинки, мы оба научились довольно похоже изображать всякую травку-муравку. Вроде бы мне, как будущему архитектору, не особо нужен этот навык, но это неплохая тренировка руки. Так что я не удивился, когда обнаружил, что в задумчивости начал рисовать куст черники. На Хоккайдо я видел, как она растёт. Я тогда ещё удивился, до чего черничный куст похож на крошечную яблоню с синими яблоками.

Оки-доки. Это всё лирика. Что там у нас… Я нажал на кнопку, и женский голос продолжил невесело:

— Лилиан, переживая за брата, решила снова поговорить с ним. В этот раз Гуннар не стал выгораживать своего невидимого друга и пожаловался сестре, что ужасно его боится. Мистер Черничка не желает слышать никаких разумных доводов, его интересуют только сладости и развлечения, которые, учитывая его специфическое чувство юмора, трудно назвать невинными. Так же он категорически запрещает Гуннару общаться с другими людьми, утверждая, что он, мистер Черничка, самый лучший в мире друг Гуннара. Гуннар с горечью заметил, что мистер Черничка не умеет быть другом никому, кроме себя самого. Проблема была в том, что ни Лилиан, ни Гуннар не знали, как избавиться от странного карлика. Он приходил и уходил, когда хотел, а отвечать за последствия его проказ приходилось Гуннару. Это была абсолютно безвыходная ситуация.

Со временем странные поступки, приписываемые Гуннару, прекратились, и Лилиан начала надеяться, что брату удалось утихомирить мистера Черничку. Возможно, он потерял интерес к повзрослевшему Гуннару, который научился противостоять его злым идеям. Лилиан не решалась заговаривать об этом со своим братом. Но она видела, что у него по-прежнему не было друзей, так что окружающие часто удивлялись, как у такой общительной и открытой девушки, как Лилиан, может быть такой замкнутый и нелюдимый брат.

Когда Гуннару было чуть больше двадцати, он влюбился. Лилиан была рада видеть, как он начал робко ухаживать за одной из её подруг, а та отвечала ему взаимностью. Гуннар сделал ей предложение и подарил помолвочное кольцо. Однако свадьбе не суждено было состояться, поскольку незадолго до неё Гуннар погиб. Тело брата Лилиан нашли во дворе пятиэтажного дома, в котором жила семья Кнудсенов. Медицинская экспертиза показала, что молодой человек умер вследствие падения с большой высоты, скорее всего, с крыши дома. Что он там делал, установить не удалось, и дело было закрыто с формулировкой «несчастный случай». Однако Лилиан не сомневалась, что мистер Черничка имел прямое отношение к смерти брата. Инспектор полиции, расследовавший обстоятельства случившегося, рассказал ей, что в руке погибшего Гуннара был найден кусок черничного пирога. Эта абсурдная деталь долго преследовала Лилиан в её кошмарах.

Куст в моём блокноте приобретал всё более размашистые очертания. Он уже занимал собой всю страницу, и я по одной начал добавлять круглые ягоды на его ветки.

— Нам жаль, — печально заметил женский голос, — что мы начали рассказ о нашей компании с самого мрачного эпизода в жизни её основательницы, но что делать, если именно с этой истории всё и началось? Лилиан Кнудсен тяжело переживала смерть брата. Она была уверена, что его трагическая гибель как-то связана с его воображаемым другом. Раз за разом она спрашивала себя, могла ли она предотвратить трагедию. Можно ли было спасти Гуннара, или он был обречён в тот злосчастный день, когда познакомился с мистером Черничкой? Чтобы иметь возможность это выяснить, Лилиан поступила в Каролинский институт, который по праву считается одним из крупнейших в Европе медицинских университетов. Будучи студенткой факультета клинической неврологии, она уделяла особое внимание медицинским рефератам, в которых описывались похожие случаи. Гуннар не был единственным ребёнком, утверждающим, что у него есть невидимый друг. Такие невидимые друзья были и у других детей. Некоторые из них были вполне безобидны и не причиняли детям вреда, другие же, подобно мистеру Черничке, служили неиссякаемым источником проблем.

Карандаш чиркал по бумаге. Одна ягода, другая, третья. С этого куста можно было бы собрать целую кружку черники…

Мысль о том, что может быть в эту самую минуту какой-то ребёнок в Стокгольме или в другом городе знакомится с существом, похожим на мистера Черничку, была для Лилиан невыносима. Но она никак не могла придумать, как помочь в такой ситуации. Ведь если мистер Черничка не захочет показываться взрослым на глаза, то ребёнку никто не поверит. Чем подтвердить свои слова, если ты мал, а окружающие считают тебя выдумщиком?

Однажды Лилиан листала семейный альбом. Её заинтересовала фотография, которую владелец ателье счёл бракованной. Она предположила, что светящийся контур рядом с её братом — это еле заметное отображение мистера Чернички, который, скорее всего, также присутствовал в ателье в тот день. «Интересно, — подумала Лилиан, — а как вообще должна работать камера, чтобы можно было бы сфотографировать мистера Черничку даже в его невидимом состоянии?» В этот момент ей в голову пришла поистине блестящая идея такого устройства. Идея была вполне осуществимой, но требовала участия других людей: например, нужен был человек, видевших воображаемых существ точно так же, как видят их дети, и человек, способный сконструировать само устройство. И всё же несмотря на то, что пока это была только идея, Лилиан почувствовала, что она на верном пути. В тот день она пообещала себе, что доведёт эту историю до конца. Лилиан Кнудсен была целеустремлённой и волевой девушкой, — с гордостью заключил женский голос, — поэтому она смогла выполнить задачу, которую перед собой поставила.

Я нажал на паузу. Может быть, я чересчур близко к сердцу принимаю эту историю, но мне нужно было обдумать услышанное. Мне будто жуткий кайдан[11] рассказали. Так вот что имел в виду милейший доктор, когда говорил о проблеме инвизов. Но одно дело — узнать, чисто теоретически, что проблема существует, и другое — увидеть, как с ней сталкиваются живые люди. Я ещё раз посмотрел на фотографию, где брат и сестра Кнудсен беззаботно смеялись в объектив, а за их спиной виднелся освещённый солнцем снежный склон. Я сочувствовал парню в свитере с оленями, и все больше беспокоился за Мичико Ёсикаву. Что, если её инвиз был таким же зловредным существом, что и мистер Черничка? Однако делать выводы пока рановато, мне всё ещё не хватает информации. Будь со мной Четвёртая, она бы обязательно ввернула бы какое-нибудь подходящее к случаю трёхстишие вроде того, про лиса и дыню. Но поскольку Четвёртой со мной нет, придётся обойтись без глубокомысленного напутствия. Послушаем, что мне расскажут дальше.

— Теперь, пожалуйста, посмотрите на следующую фотографию на этой стене, — с готовностью продолжил женский голос. — Снимок сделан в 1956 году, через долгих пятнадцать лет после того памятного вечера, когда Лилиан придумала принцип работы устройства для съёмки воображаемых объектов. Это — момент триумфа. Здесь вы видите трёх людей, которые принимали самое непосредственное участие в разработке уникального устройства, позже названного «номокаром». Лилиан Кнудсен стоит в центре и держит в руках его прототип, самую первую модель. Как вы можете убедиться, оригинальное конструкторское решение позволило создать достаточно компактный прибор. Справа от Лилиан стоит её муж, Андерс Экстрём, человек, который видел загадочных существ, сопровождающих некоторых людей. Андерс предложил называть этих существ «инвизами».

Примечательна история знакомства Лилиан и Андерса. Как вы помните, после смерти брата Лилиан поступила в Каролинский институт, чтобы детально изучить проблему, её занимающую. Когда Лилиан училась на втором курсе, она записалась на лекцию о паранормальных способностях человека. Профессор, эту лекцию читавший, упомянул о необычном санитаре, работавшем в стокгольмской психиатрической лечебнице. Санитар утверждал, что он видит грёзы других людей, и по словам профессора, он лично убедился в том, что это правда. К сожалению, не было никакой возможности уговорить этого человека принять участие в научных экспериментах. Лектор с сожалением отметил, что санитара абсолютно не интересовала чистая наука, поскольку он хотел использовать свой дар для реальной помощи пациентам. Немудрено, что Лилиан, еле дождавшись конца лекции, немедленно поехала знакомиться с этим удивительным человеком. Молодые люди сразу же понравились друг другу, и Лилиан не составило труда убедить Андерса принять участие в разработке номокара. Для решения конструкторских задач Андерс порекомендовал своего хорошего друга, студента Королевского технологического института — Маттиаса Фалька. На фотографии он стоит слева от Лилиан. Именно этому человеку номокар обязан своему появлению в том виде, в котором он существует по сию пору. Чуть позже у нас будет возможность разглядеть поближе самую первую модель номокара: она хранится в нашем музее и находится в рабочем состоянии.

Ого! Я торопливо нашарил в кармане кнопку паузы. Да ведь Королевский технологический — это мой институт! Только я учусь на архитектурном факультете, а Маттиас Фальк заканчивал, скорее всего, инженерный. Я с интересом посмотрел на добродушного бородача, широко улыбающегося мне с фотографии. Врочем, улыбались все трое, да и кто бы на их месте выглядел иначе. Пятнадцать лет от идеи до работающей модели — эти люди действительно были одержимы своим проектом, и я был рад услышать, что у них все получилось. Интересно, а расскажут мне, в чём заключается принцип работы номокара?

— Принцип работы номокара содержится в секрете, — будто подслушав мои мысли, важно изрёк женский голос, и я чуть не подпрыгнул от такого совпадения. — Но некоторые подробности мы можем вам рассказать. Любопытный факт: при создании номокара вовсе не предполагалось, что это будет своего рода оружием. Лилиан всего лишь хотела научиться получать чёткое изображение инвиза в качестве неоспоримого доказательства его существования. Её команде это с блеском удалось. Чуть позже мы покажем вам целую галерею таких изображений, которые называются номо-имиджами. Однако скоро выяснилось, что номокар обладает ещё одним свойством, не предусмотренным его создателями. На первом же испытании стало ясно, что после того, как инвиз сномографирован, он исчезает навсегда! Этот неожиданный побочный эффект был положен в основу нового направления в психотерапии — номо-терапии. Отныне любой ребёнок, попавший в сферу недоброго влияния инвиза, мог не только получить квалифицированную помощь, но и вовсе избавиться от незваного гостя. Обратите, пожалуйста, внимание на наш следующий экспонат: рекламный постер 1958 года.

Пока явно повеселевшая фру в моих наушниках разливалась соловьём по поводу художника, этот постер придумавшего, я разглядывал пожелтевший лист картона под стеклом. Плакат был выдержан в стиле Нормана Роквелла, про которого нам говорили на недавней лекции по истории дизайна, и выглядел, как перерисованная постановочная фотография. На первом плане парнишка в полосатой трикотажной рубашке и светлых шортах бежит в сторону компании мальчишек, играющих в мяч чуть поодаль. Один из них приглашающе машет ему рукой. За бегущим тянется тёмная тень: некое странное, смутно похожее на карлика существо пытается удержать его, схватив за штанину. Яркая надпись большими красными буквами сверху: «Play for real!» «Играй по-настоящему!», и снизу: «No more imaginary friends!» «Больше никаких воображаемых друзей!» Не знаю, как в пятьдесят восьмом, но постер и сейчас смотрелся вполне убедительно. Прицепись ко мне этакое страшилище, реклама сработала бы на все сто. Правда, если бы мой инвиз был похож на симпатягу Чеби, решение было бы не из лёгких. Я немного отвлёкся, задумавшись, а когда снова стал прислушиваться к женскому голосу, выяснилось, что чуть не пропустил информацию, за которой сюда пришёл.

— … исключительно редкий дар. Когда Лилиан только познакомилась с Андерсом, они оба были уверены в том, что Андерс — единственный, кто им обладает. После того, как обнаружилось, что сномографированные инвизы исчезают, Лилиан в шутку стала называть своего мужа «Охотником». Однако Маттиас Фальк, обладавший, помимо инженерного, ещё и ярко выраженным коммерческим талантом, настоял на том, что нужно попытаться найти и других людей, способных видеть инвизов. Он считал, что это — необходимое условие успешного развития молодой компании. Поиски увенчались успехом, и нужно признать, это было весьма дальновидное решение. Именно благодаря нему компания «Nomokar Inc» продолжает работать и сейчас, когда никого из её основателей, к сожалению, уже нет в живых. Нас часто спрашивают, — доверительно сообщил женский голос, — нельзя ли познакомиться с кем-нибудь из Охотников, работающих в нашей компании. К сожалению, это невозможно. Эта информация строго конфиденциальна, и единственный Охотник, о котором мы можем вам рассказать — это Андерс Экстрём.

На этом месте я снова завис и выключил запись, чтобы хорошенько обмозговать услышанное. Больше всего меня смущало, что Маттиас Фальк, похоже, сам не знал, как работает его устройство. Полезный побочный эффект, ничего себе — эффектик! «Инвизы исчезали навсегда». Хм. Предположим, у компании нет ни одного подтверждённого случая возвращения инвиза с начала пятидесятых, когда были начаты эксперименты, но разве срок в семьдесят лет корректно называть «навсегда»? А теперь ещё и засекреченные данные Охотников. От кого шифруемся? От недовольных клиентов или — вот же крипота — от инвизов? То есть если кто-то из инвизов узнает о существовании номокара и будет знать Охотника в лицо, его сложнее будет выследить? Интересно, а инвизы знакомы друг с другом? У них есть какая-то организация и система оповещения? И что бы я делал, будь я инвизом и узнай я о номокаре? Наверное, шарахался бы от людей с любого вида фототехникой в руках. Я ошалело помотал головой, вытряхивая из неё чумовые картинки охоты на инвиза по имени Дзиро Тадзири. Н-да, живое воображение — это хорошее подспорье в работе, но не слишком ли много новых вопросов, когда толком не разобрался со старыми?

Тревога за Мичико росла, а никаких реальных зацепок для её поисков у меня до сих пор не появилось. Моя блестящая идея вычислить Охотника и через него выйти на Мичико провалилась с треском. Стало кристально ясно, что поболтать по душам с Охотником будет крайне сложно, если вообще возможно. Я посмотрел на часы: час дня в Стокгольме, восемь часов вечера по токийскому времени. Время идёт, дело не движется. Ладно, тогда поменяю тактику: запись дослушаю позже, а сейчас позвоню господину Ёсикаве и постараюсь выманить у него хоть какую-то полезную для поисков информацию. Не так уж много дельного он сообщил мне, когда просил найти его дочь. Я отложил блокнот с хищным черничным кустом и открыл скайп на телефоне. Тэкс, где тут у нас входящие… Попробую не думать о том, что сейчас, возможно, отвлеку от важных дел человека, который нарисовал «Синего Кролика и Утонувшую Креветку». Лучше так: я звоню заказчику, чтобы отчитаться о проделанной работе. Прошло минуты две, пока я наконец собрался с духом и нажал на кнопку «Позвонить».

17. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм

Господин Ёсикава откликнулся почти сразу же. Камеру он в этот раз не включал, так что мне не удалось увидеть (хотя было зверски любопытно), в какой шапочке он щеголяет сегодня. Может, это вязаный колпачок с орнаментом по краю, а может, бейсболка с логотипом нью-йоркских «Yankees». Удивительно, какая ерунда лезет в голову, когда волнуешься.

— Добрый день, Ёсикава-сэнсэй, — произнёс я вежливо. — Вас беспокоит Дзиро Тадзири из детективного агентства «Ледяной кристалл».

Сказал и подумал: неудачное всё же название, я б его ещё «Палантиром» назвал, а с другой стороны, может и не стоит так париться, нормально же звучит!

— Добрый день, Тадзири-сан, — ответил знаменитый мангака, и я с сожалением отметил, что он не стал называть меня просто Дзиро, как мне того хотелось. Ладно, продолжим официальную беседу.

— Прошу меня простить, что отнимаю ваше драгоценное время… Но мне никак не удаётся найти вашу дочь, так что я подумал… Может у вас есть какая-то зацепка, какая-то ниточка…

Молчание. Кажется, мой собеседник решил не перебивать меня, пока я не скажу чего-то дельного. Оки-доки.

— Я сходил к доктору Свантесону, как вы мне посоветовали, и узнал массу полезных вещей.

Пауза. Н-да, ну и разговорчик. Болтун и молчун, бумажный фонарик и медный колокол.

— Сэнсэй?

— Продолжайте, Тадзири-сан, я вас слушаю, — невозмутимо откликнулся он.

— Ну… — я набрал побольше воздуха. — Я предположил, что инвиза вашей дочери нейтрализовали с помощью устройства под названием «номокар».

Сказав это, подивился сам себе: с какой лёгкостью юзаю теперь словечки вроде «инвиза» и «номокара», неплохое погружение в материал!

— Потом, кхм… Потом я отправился в музей компании, эти устройства производящей. Звоню вам прямо из этого музея, кстати. Компания называется «Nomokar Inc». Пока я не очень хорошо себе представляю, в какую сторону копать дальше, но… просто хотел ознакомить со своими первоначальными выводами… э-э-э… как-то так… — закончил я не слишком уверенно.

— Да, вы правы, — ответил господин Ёсикава после своей обычной паузы. — Её инвиза затвайсили, а решение об этом принял я.

Терпеть не могу, когда попадаю в ситуации, где мне остаётся только хлопать ресницами. Я пытался приучить себя к более достойной реакции на неожиданные сюрпризы, но похоже, тренировки были не слишком продолжительными. Буду тренироваться дальше. Я зажмурился, чтобы остановить своё удивлённое моргание. Потом снова открыл глаза и услышал, как уточняю то, что в уточнении не нуждается.

— То есть вы… Вы пригласили Охотника из компании?

— Да, — коротко подтвердил он.

— Э-э… И экспертиза показала, что…

— Что инвиз моей десятилетней дочери — потенциально опасное для неё существо.

— Понятно, — промямлил я, хотя у меня возникла мысль, которую я не стал бы уточнять ни за какие коврижки. Ведь если Мичико знает, что её отец причастен к пропаже её друга, она, возможно, винит его в этом… Но это вообще не моё дело.

— Скажите, сэнсэй… А почему вы хотите, чтобы я нашёл вашу дочь? — спросил я, довольный тем, что набрался-таки смелости и прямо спросил собеседника о его скрытых мотивах.

— Мне нужно убедиться, что у неё всё хорошо складывается в Стокгольме, — пояснил господин Ёсикава. — Что она в безопасности. Мы иногда созваниваемся, но она кажется печальной. Я беспокоюсь.

— Вы созваниваетесь? — на этот раз мне удалось удержаться от рефлекторного моргания, чему я был зверски рад. А ещё я был рад тому, что не выпалил первое, что пришло мне в голову в момент получения этой ценной информации: «Афигеть!»

— Но… Но это значит, что она не терялась!

— А я и не говорил вам, что она терялась, Тадзири-сан, — в голосе господина Ёсикавы послышалась еле заметная улыбка. — Я попросил вас найти её. Прошу прощения, если мои слова ввели вас в заблуждение. Я думаю, мне нужно переформулировать свою просьбу.

Озадаченный, я таращился на музейную стену с фотографиями напротив, словно пучеглазая полярная сова.

— Сделайте такую милость, — промямлил я, стараясь приглушить сарказм, который так и рвался наружу.

— Я был бы благодарен вам, если бы вы встретились с моей дочерью и поговорили с ней. Мичико — замкнутая девушка, но мне кажется, что когда ты на чужбине, всегда приятно поболтать с кем-то на своём родном языке.

— Хорошо, — согласился я, тем более, что это совпадало с моими личными планами, — но знаете, сэнсэй… Ведь тогда я буду должен сказать ей, что делаю это по вашей просьбе.

Он помолчал.

— Что ж, я не против. Скажите ей об этом. Надеюсь, она на меня не рассердится. И нам всё равно потребуется ваш сыщицкий талант. Мичико иногда звонит мне, однако понятия не имею, где она остановилась в Стокгольме. А ещё у неё есть аккаунт в инстаграме. Он давно не обновлялся, но она знает, что я его просматриваю, и иногда добавляет туда новые картинки. Как думаете, может он вам пригодиться?

— Конечно, — обрадовался я. — Как он называется?

— Золотая-рыбка-из-Синдзюку.

Я, не теряя времени, зашёл в инстаграм и набрал пять иероглифов. Кин-гё-Синд-зю-ку. Отлично, есть. Самой свежей в стриме была апрельская картинка из стокгольмского аэропорта. Я быстро прокрутил последние посты. Обычные девчачьи фоточки, у Четвёртой примерно такой же инстаграм, правда у неё не только сакура-хризантемы, но и всякие мхи-лишайники.

— Супер! Теперь найти её в Стокгольме будет проще, чем слепить рисовый колобок.

— Рад это слышать. Позвоните мне после вашей с ней встречи, хорошо? Мне важно ваше мнение: если вам покажется, что Мичико в порядке, вашу миссию можно будет считать законченной. Всего доброго, Тадзири-сан, — он дождался моего вежливого финального бормотания и отключился.

Господин Ёсикава желает узнать моё мнение? Ничего не понимаю. Почему? Я пожал плечами. Вопросов становилось всё больше, а ответы к ним появляться не спешили. Придётся собрать всё своё терпение и просто методично накапливать факты. И дослушать запись экскурсии. Но сначала нужно настроить уведомления о новых фотографиях на аккаунте Мичико. Будем надеяться, что ей скоро захочется обновить свой инстаграм, и она при этом не забудет прикрутить к новой фоточке геотег. Отлично, сделано.

Пора возвращаться к вежливой фру на записи. Я посмотрел на свой рисунок. Мне показалось, что за время моего разговора с господином Ёсикава черничный куст ещё немного подрос и разветвился. Наверное, я его дорисовывал на автомате, сам того не замечая. Я помедлил, а потом вырвал страницу, скомкал её и убрал в рюкзак. Выброшу, как только увижу мусорное ведро.

18. Джефф по прозвищу «Барабанщик», Стокгольм, кафе на улице Васатаган

Утренний поезд из Осло пришел точно по расписанию. Я стащил свою сумку с полки, пропустил вереницу семейных граждан с детишками и баулами, подмигнул симпатичной бортпроводнице и вышел на платформу. В кармане тут же булькнуло. К бабке не ходи, мессага от Отличницы, она у нас девушка пунктуальная. Достал мобильный, проверил входящие — так и есть. Ждёт меня в кофейне неподалёку, уже и маршрут проложила, чтоб я не шарился понапрасну по сети, время не терял. С таким подходом из неё со временем запросто получится гендиректор какой-нибудь крутой японской корпорации. Ну, а мне-то что, пожал плечами и двинул в указанном направлении. Заодно и позавтракаю. Надеюсь, местные варят кофе не хуже норвежского — я успел заценить, какой отпадный кофий умеет готовить маменька моей сахарной. Моей бывшей сахарной, мрачно поправил я сам себя, но решил на этом прискорбном факте не зацикливаться. Может, всё ещё и наладится, а пока разберусь с текущими задачами.

Когда я добрался до места, Отличница уже сидела у окна, а на столе перед ней стояла чашка, над которой струился пар. Рядом сиротливо жалось блюдце с небольшой булочкой. Видимо, девица не шибко голодна. Судя по её субтильной комплекции, она вообще не большой любитель еды. В отличие от меня. Тэкс, что тут у нас… В кафе вкусно пахло жареными кофейными зёрнами и свежемолотой корицей, а витрина была завалена выпечкой. По радио мурлыкало старомодное диско, кто-то с приятным голосом верил в ангелов и собирался пересекать ручей, потому что у него есть мечта. В общем, откровенно девчачье место. Ничего удивительного, если знать, кто его выбирал.

Я заказал кофе и плотный завтрак. Аппетитная толстушка за прилавком настойчиво рекомендовала овсянку, а я всеми силами отшучивался. Не помню, когда я ел кашу в последний раз. Неужели я и вправду похож на человека, который по утрам ест варёные злаки, да ещё и с брусничным вареньем? Оглянулся на Отличницу, та рассеянно смотрела в окно и потихоньку отщипывала кусочки от булочки на блюдце. Такими темпами она доест её примерно к обеду. Дождавшись, пока мне сварят кофе, я отнёс чашку за стол к Отличнице и сел напротив.

— Что там интересного, — кивнул я за окно, — показывают чего?

— Доброе утро, Джефф, — она сложила ладошки на коленях и чуть поклонилась.

Уж эти мне благовоспитанные девицы. Пришлось сделать то же.

— Привет, детка. Как поживаешь? Всё ли у тебя благополучно, здорова ли ты? Про погоду потрындим, или ну его, сразу к делу? — не то чтобы я куда-то торопился, просто терпеть не могу тянуть кота за… ну, в общем, тянуть.

Она невозмутимо отщипнула ещё немного от плюшки и как-то незаметно отправила отщипнутое в рот. Ни одной крошки на блюдце или на столе. Как ей это удаётся, не понимаю. Когда я ем булочки, вокруг меня можно гусей пасти, а эта прямо Укротительница Плюшек какая-то. Надо как-нибудь, интереса ради, сходить с ней в заведение вроде «Красного Лобстера», где посетителям нагруднички выдают, чтобы они не изгваздались в крабовом соке.

— Не хочешь сначала позавтракать? — спросила она.

— Да я, по ходу, могу делать несколько дел одновременно. Завтракать, — я отсалютовал бойкой официанточке, притаранившей мой омлет и бутерброды, — и лясы точить со своим вроде как работодателем. Так что там у нас с поездкой в Токио, может, расскажешь поподробнее?

Отличница сделала малюсенький глоточек из своей чашки.

— Ну… как ты помнишь, в Токио нужно затвайсить одного невидимого зверька, который сопровождает одного человека.

Я коротко кивнул, откусил от бутерброда и покрутил рукой в воздухе, давай мол, продолжай, а я пока прожую.

— Человека зовут господин Ёсикава, и он художник. Зверёк, который крутится вокруг него, выглядит, как персонаж мультфильма. Это кролик, у которого один глаз закрыт черной повязкой.

— Кролик-пират? Прикольно, — не стал удивляться я. — А ты откуда знаешь, как он выглядит?

Отличница состроила рожицу, которая по-японски, видимо, означала вежливое «не-суй-свой-нос-в-мои-дела».

— Да уж знаю, — легко отмела она моё законное, хочу заметить, любопытство.

А я не гордый, могу спросить и ещё разочек:

— Да ладно, не темни. Чего там секретничать, все свои.

— Скажи, ты в детстве читал комиксы? — и она снова посмотрела в окно.

Я проследил за её взглядом. За окном сновали утренние прохожие. Парнишка с чемоданом-тарахтелкой на колёсиках. Седая стройная леди на самокате. Парень в хорошем костюме, с ноутбуком под мышкой и с бумажным стаканом в руке.

— Ну, может, когда пацаном был, лет до десяти. Про Супермена там или про Человека-паука. Но я особо не увлекался, если честно. Как-то не сложилось у меня с книжками, хоть с картинками, хоть без них.

— Понятно, — кивнула Отличница кротко.

Я опасался, что она разразится тирадой на тему пользы чтения, как это обычно делают чересчур умные девчонки в очках, но к счастью, обошлось без нотаций.

— В общем, представление имеешь, да? Так вот господин Ёсикава рисует комиксы про кролика. Только в Японии комиксы называются «манга».

Я задержался с ответом, потому что приканчивал свой третий бутерброд, а разговаривать с набитым ртом мне не позволяли хорошие манеры собеседницы.

— Манга, шманга, — обрел наконец я дар английской речи. — Но если по-простому, то господин Ёсикава — детский иллюстратор?

— Ну, можно и так сказать, — не стала спорить она.

— И ты хочешь, — я перекинул нож и вилку из руки в руку (вечно путаю, как их держать правильно) и деловито перешел к омлету с ветчиной, — чтобы я затвайсил плюшевого зайца из детской книжки?

— Да, — ответила она просто.

Я отпил из чашки — чёрт, отличный у них тут кофе! — и воззрился на Отличницу с интересом. И почему это я решил, что после охоты на хюльдру меня трудно будет удивить?

— Ну и задачки ты ставишь, детка. Ты бы ещё наняла меня кокнуть Красную Шапочку, а Белоснежку с семью друганами поставила в очередь.

— Синий Кролик всегда казался мне гораздо симпатичнее Красной Шапочки, — она спокойно смотрела на меня сквозь свои очочки. — Он умный, он смелый, с ним весело.

Опаньки.

— Что-то я не догоняю. Тогда зачем ты хочешь от него избавиться?

Она снова отщипнула кусочек от своей бесконечной плюшки, которая за время нашего разговора практически не уменьшилась. Такими кусочками голубей кормить, а не взрослых половозрелых девиц.

— Господин Ёсикава — мой отец. И сколько я себя помню, столько он рисует этого чёртова кролика. Его мастерская завалена эскизами и раскадровками, и на каждом листе непременно красуется самовлюблённая крольчатина, — сказала она со странной интонацией, которую я не смог с ходу распознать.

То ли она злилась, то ли сожалела о чём-то. Мне вдруг вспомнилось выражение, которое я слышал в каком-то гонконгском, кажется, боевике: «зеркальное озеро его спокойствия». С одной стороны — кто знает, что это должно означать, а с другой — я будто действительно увидел, как озеро спокойствия Отличницы наконец-то заволновалось. Его зеркальная, типа, гладь перестала быть гладкой. Смотри-ка, «чёртов» и «крольчатина». Слова-то какие.

— Погодь, погодь. Так ты что, ревнуешь папаню к работе? Совсем сбрендила.

— Нет, не ревную. И нет, не сбрендила, — она покачала головой. — Ты вообще в курсе, как в Японии относятся к работе? Люди годами не берут отпусков. Иногда, чтоб ты знал, даже умирают от переработки.

— Зашибись, — посочувствовал я.

— Отец рисует кролика последние четырнадцать лет — с утра до вечера. Это его четырнадцатая манга, Джефф. Я не хочу стать круглой сиротой раньше времени.

Круглой сиротой? А куда маменька запропастилась? Ладно, не моего ума дело. Просто тема мне знакомая, вот и дёрнулся.

— Осчастливить, значит, желаешь папаню, — протянул я. — Ну-ну. Тут такое дело, детка. Если папане твоему охота убиваться, рисуя одноглазых кроликов, то, как говорится, вольному — воля, спасённому — рай. Пусть рисует бесхвостых долгопятов, облысевших хорьков, безносых утконосов — весь этот зоопарк касается только его. Каждый имеет право тратить свою жизнь на то, что считает важным он сам. А не его дочь, сестра или, э-э… скажем, подруга.

Отличница бросила на меня короткий взгляд и снова отвела глаза. Никак не привыкну к её манере разговаривать, опустив глаза. С виду — паинька, но в тихом омуте — сами знаете.

— Могу ли я поинтересоваться, — включила свою японскую вежливость она, — как прошло ваше с Кайсой-сан «дело»? Пригодился вам номокар?

— Нет, не пригодился, — отрезал я.

Чего мне сейчас хотелось меньше всего, так это вдаваться в подробности долгого дождливого дня, когда я шарился по норвежскому лесу. И уж тем более я не собирался рассказывать о разборках с моей сахарной (бывшей сахарной?), последовавших после моего возвращения. Тихой беседы, прямо скажем, у нас не получилось. Сначала Кайса упирала на то, что мужская солидарность якобы застила мне глаза, потом сказала, что я просто не понимаю, каково это — терять близких, а в конце добавила, что жалеет о том, что мне доверилась. Типа если я не захотел ей помочь, то это самое настоящее предательство, и говорить здесь больше не о чем. Блин. Да что ж я опять об этом думаю, разозлился я и только тогда заметил, что Отличница терпеливо ждёт, пока я вернусь к разговору с ней. Я лениво пожал плечами.

— Номокар у меня, — я кивнул в сторону сумки, стоящей под столом. — Придётся исхитриться и вернуть его обратно в номо-музей. А что касается твоего заказа… Похоже, я завязал делать кого-то счастливым. Ты у нас девочка умная и знаешь, как мир устроен: каждый сам трындец своему счастью.

— Но тебе ведь нужны деньги.

— О, спасибо, что напомнила. Твой аванс я, по ходу, почти весь потратил. Сейчас я на мели, но я отдам в течение года точно.

— Слетай в Токио. Тогда и аванс не нужно будет возвращать, и деньги появятся.

— Упрямая. Уважаю. Я и сам такой.

После обмена этими содержательными репликами мы замолчали. Я доел омлет и тоже уставился в окно, изредка отхлёбывая из своей чашки. Отличница отодвинула блюдце с недоеденной булочкой и теперь сидела прямо, примерно сложив руки на коленках. За окном кипела жизнь. Прошла компания подростков со скейтбордами в руках. Самый мелкий из них бежал вприпрыжку с маленьким динамиком в руке. Из динамика что-то невнятно, но ритмично бубнило. Проследовала подтянутая леди в летах с корзинкой, из которой торчал букет цветов. Пара темноволосых туристов, похожих друг на друга, как две фрикадельки из коробочки, остановились под деревом и принялись разглядывать бумажную карту. Что-то на этой карте ставило их в тупик, потому что они синхронно завертели головами, высматривая, кому можно было бы задать вопрос. Выбор выпал на изрисованного татуировками чувака, который, в отличие от всех остальных, шёл мимо не торопясь. Когда они склонились над картой втроём, я понял причину его неторопливости: он выгуливал щенка. Щенок, похожий на меховую игрушку, путался в собственных лапах и, похоже, ещё не привык к ошейнику — когда поводок натягивался, он удивлённо вертел башкой и старался заглянуть себе за спину, не понимая, что его так крепко держит за шкирку.

— Какой милый, — услышал я голос Отличницы. — А у тебя в детстве была собака?

— Была, — ответил я нехотя.

— Какой породы? — заинтересовалась Отличница.

— Что-то вроде спаниеля.

— А как его звали?

— Честер, — буркнул я без особого энтузиазма, наблюдая за тем, как щенок методично опутывал поводком своего хозяина и примыкающих к нему туристов.

— Хороший был? — не унималась она.

Я молча кивнул. Утро моё сегодня явно не задалось. Мало того, что мне всё время приходилось глушить мысли о Кайсе, а теперь ещё и это. Да, у меня когда-то был пёс. Да, его звали Честер. Но я даже не успел как следует с ним подружиться. Папаня подарил его мне накануне отъезда в очередное музыкальное турне, куда они с маменькой снова намылились. Маменька моя танцевала в кордебалете, а папаня не мог, вишь ты, оставить её без присмотра и катался за ней по всей стране, сцену для шоу монтировал. Пока они зарабатывали на хлеб насущный, я оставался на попечении маменькиной сестрицы. С которой, блин, я никогда не ладил! С чего мои родаки вообще взяли, что я могу жить у неё? Это, кстати, к вопросу о круглом сиротстве. Круглого, врать не стану, не было, а вот квадратное, похоже, со мной приключилось. Это когда родители всю дорогу шарахаются по своим делам где-то у чёрта на куличиках и тебя номинально любят, но… Но тебе от этого не легче.

В тот раз папаня решил подсластить пилюлю и принёс мне Честера — смешного, неуклюжего и готового прыгать от счастья перед каждым, кто его погладит. Жаль только, что папаня не согласовал свой подарок с моей тёткой. Которая, уж конечно, ему перечить не стала, да и попробовала бы она. Но только мои укатили, она заявила, что ей вполне хватает одного бесполезного щенка в доме, и выперла Честера на улицу. Из сломанных стульев я смастерил ему что-то вроде домика, постелил туда старое махровое полотенце, и он шикарно там себя чувствовал. Единственная проблема была в дворовой калитке, которую нужно было закрывать на ключ, или она болталась весь день сама по себе. Раньше тётка меня всё доставала, заставляя её закрывать, а не то «приходите люди добрые, берите, что хотите». С появлением Честера я ни разу не забыл этого сделать, но однажды, когда я вернулся из школы, калитка хлопала на ветру, а домик из стульев, ясное дело, был пуст. Тётка, конечно, не призналась, буркнула, что я сам виноват, что Честер потерялся. Помню, я потом несколько лет ходил, как привязанный, за всеми собаками, хотя бы отдаленно напоминающими его.

Троица за окном тем временем успела окончательно запутаться в поводке и теперь суетливо распутывалась. Туристы-фрикадельки тянули вправо, чувак в татуировках — влево, а толстолапый щенок юлил у них под ногами, чуть не взрываясь от любви к этим чудесным людям и этому прекрасному миру вообще.

— А у меня собаки в детстве не было, — вздохнула Отличница, когда они наконец разобрались и пошли каждый в свою сторону. — Зато у меня был близкий друг.

— Повезло, — заметил я, провожая взглядом щенка, который тащился за своим хозяином, всё время оглядываясь на удаляющихся туристов.

— Да как сказать, — слабо улыбнулась она. — Проблема в том, что он был воображаемый, и моему отцу это не нравилось.

— Погоди, у тебя в детстве был злыдень? Ну этот, как его… Всё время забываю правильное слово, — я пощёлкал в воздухе пальцами, но слово не всплывало.

— Инвиз, — отчеканила Отличница. — Но я до сих пор не знаю, был ли он действительно инвизом — сущностью, враждебной к людям. Потому что он не был, как ты выражаешься, злыднем. Мы с ним отлично ладили, пока я не пошла в школу. И вот там начались проблемы. Тогда отец пригласил Охотника из «Nomokar Inc».

— Ого, — сочувственно сказал я. — Надо полагать, тот Охотник имел при себе и лицензию на отстрел, и последнюю модель номокара. Пришёл и сделал аккуратный бэнг-бэнг.

— А разве не для этого существуют Охотники? — снова еле заметно улыбнулась она.

И тут до меня дошло. Я, вообще-то, обычно неплохо соображаю, но иногда туплю, как последний пингвин.

— Погоди. Ты, что ли, хочешь отомстить своему папане?

Отличница кивнула с несчастным видом, а я почему-то снова вспомнил Честера. Да, я больше никогда его не видел. Но и моя дражайшая тётушка в то лето так и не дождалась цветения своей любимой розы. Корни куста с гордым названием «Крайслер Империал» подгрыз какой-то подлый крот, и тётка была просто в ярости. Она по-идиотски всерьёз гордилась этим сортом и собиралась хвастаться им на местной цветочной выставке. Правда, обвинить меня в том, что я науськал какого-то постороннего крота, даже ей в голову не пришло. Что касается повреждённых корней — работа была ювелирная. Я слишком горевал по Честеру и не мог упустить такую шикарную возможность слегка утолить своё возмущение. Поэтому аккуратненько, самую малость, подровнял корни куста острым кухонным ножом. И когда видел, как, проклиная всех кротов штата, беснуется тётка, моя обида за Честера почему-то немного утихала.

— Вот уж не предполагал, что японские школьницы такие мстительные, — удивился я. Но видимо, на моей физиономии проступили мысли про «Крайслер Империал», и Отличница (в интуиции малявке не откажешь!) решила ковать, пока горячо.

— Да, мы такие, — безмятежно подтвердила она. — Ну что, возьмёшься?

Каждый имеет право рисовать одноглазых кроликов. Но это не отменяет право других изымать этих кроликов из обращения — при определённого рода обстоятельствах.

— Возьмусь, — кивнул я после небольшой паузы.

— Чудесно, — спокойно отозвалась Отличница, как будто с самого начала была уверена, что я не откажусь. Наверное, она и в самом деле не сомневалась.

— План такой, — деловито продолжила она, — через три недели в токийском книжном магазине «Гинза» состоится презентация очередной манги про Синего Кролика. Мой отец будет там, и Синий Кролик, я уверена, будет там тоже.

— Явки, пароли? — ответил я в тон.

— Вот, держи, — она протянула мне рекламный буклет с портретом чувака в очках и в маленькой круглой шапочке с затейливым орнаментом по краю. Из-за спины чувака выглядывала ушастая кроличья физиономия.

Я покрутил глянцевый лист в руках. Книжный магазин «Гинза», 31 июля, семь часов вечера. Отлично.

— Слушай, классный у тебя какой папаня! И кепарик у него чёткий.

— Это не кепка, — не разделила моей иронии Отличница. — Эту шапочку отец сам придумал, ему волосы мешали, когда он рисовал. Самую первую шапочку ему мама связала…

Тут Отличница прикусила нижнюю губу и резко замолчала. От греха подальше я решил перевести разговор на другое.

— А кролик-то — действительно синий! Вот так он, значит, выглядит?

— Примерно так, — Отличница всё ещё звучала не слишком уверенно, — но я не знаю точно, как он будет выглядеть вживую. На отцовских эскизах он чёрно-белый, мангу всегда в синем цвете печатают, так что на цвет я бы особо не ориентировалась.

— Ясно. А этот твой кролик, он вообще как, сильно популярен?

— Ну… Вообще-то, да. То есть народу там будет немало.

— Прикольно. Ну да мне это только на руку. Затеряюсь в толпе.

Отличница тихонько захихикала, прикрывая рот ладошкой.

— Вряд ли тебе удастся затеряться в толпе, Джефф. Ты не слишком похож на японского школьника. Но среди фанатов Синего Кролика есть и взрослые, в том числе и американцы, так что больших подозрений ты не вызовешь.

— Зашибись извращенцы бывают. Кстати, об извращенцах. Какое у нас с тобой будет стоп-слово?

Она посмотрела с недоумением.

— Ну, вдруг ты передумаешь, — пришлось пояснить мне.

— Я не передумаю, — она так энергично тряхнула головой, что очки чуть не слетели с её маленького носа; меня, кстати, всегда занимало, как они на нём, таком символическом, вообще держатся.

— Давай так, — предложил я примирительно. — Я выйду на огневую точку, а ты мне пошлёшь подтверждение. Если по-прежнему будешь жаждать мщения — напишешь «пирог с зайчатиной». А если всё же сменишь гнев на милость, напишешь «булочки с корицей». Идет?

— Джефф, ну что за детский сад? — насмешливо фыркнула она.

— Детский сад и есть. Ты посылаешь меня нейтрализовать Синего, или как его там, Кролика. А может, он под охраной ЮНЕСКО, как исчезающий вид. Опять же — вегетарианцы нас с тобой не одобрят, а с ними, сама знаешь, нынче шутки плохи.

— С вегетарианцами проблем не будет, — мило улыбнулась она, — кролик нарисованный. Так что пирог с зайчатиной — и никакой корицы.

— Как скажешь, детка, — ухмыльнулся я в ответ, решив запомнить на будущее, что кукольная внешность не отменяет кровожадности натуры.

Мы ещё секунду посмотрели друг на друга, удерживая на физиономиях беспечные улыбки, а потом, как по команде, снова уставились в окно. Разговор был закончен. На улице поднялся ветер. Тени от деревьев и пятна солнечного света плясали на тротуаре, делая его похожим на камуфляж спецназа.

— Ну что ж, — прервал затянувшееся молчание я, — вроде обо всём договорились.

— Подожди, так что у тебя с деньгами?

— В Токио слетать хватит, а рассчитаемся после работы, — тоном бывалого убийцы кроликов сказал я.

— Чудненько, — ровно отозвалась Отличница. — Тогда удачи тебе, Джефф.

— И тебе не хворать.

Она слегка поклонилась, я кивнул на прощанье, расплатился с официанткой и вышел из кофейни. На улице было ветрено. Тени облаков широкими волнами прокатывались по тротуару, а я шёл по этой ряби, раздумывая, что мне делать дальше. Вчера, когда я молча бросал свои манатки в сумку, а Кайса, скрестив руки на груди, смотрела на меня, как на последнего предателя, я был слишком зол, чтобы строить какие-то планы. Поэтому решил хотя бы закрыть вопрос с Отличницей. Конечно, я — тот ещё раздолбай, но чтобы взять пачку зелёных и слинять с горизонта — такого за мной не водилось. Так что хочешь не хочешь, а надо было ехать в Стокгольм. К слову сказать, золотое правило Кэти-Скарлетт О'Хара не только девчонкам нравится. Это, можно сказать, международный девиз чуваков вроде меня. «Подумаю об этом завтра» — и в результате я бесцельно слоняюсь по чужому городу, а навстречу мне валом валят влюблённые парочки. Кто в обнимку, кто за руки держится, и я такой — из тех неприкаянных, которых даже в Ноев ковчег не возьмут. Я давно заметил: стоит мне поругаться или, того хуже, расстаться с подружкой, окружающие тут же принимаются праздновать внеочередной день Валентина. Отовсюду, как клопы-солдатики по весне, вылезают романтические парочки и тусят вокруг меня, как вокруг трухлявого пня. Прищурившись, я мрачно наблюдал за брачными играми себе подобных, а потом развернулся и махнул обратно на вокзал. До токийской заварушки ещё куча времени, сгоняю-ка я к своей сахарной. А бывшая она мне или нет, выясню на месте.

19. Джефф по прозвищу «Барабанщик», деревня Рейнфюлдол, Норвегия

До деревни Кайсы я добрался быстро. Подвернулся вечерний экспресс, так что ближе к полуночи я уже был в Осло. Потом повезло ещё раз: успел на нужный поезд в сторону Тронхейма и не проспал свою станцию, хотя заснул сразу же, как только сел. Спасибо седому джентльмену, который проверял билеты — он, впечатлённый моей способностью сказать пару-тройку фраз на норвежском, пообещал меня разбудить и слово своё сдержал. Так что ранним утром следующего дня я уже стоял на знакомой платформе. За время моего короткого отсутствия в здешних широтах ничего не изменилось. Холодрыга, в воздухе висит ощущение, что дождь то ли только что кончился, то ли вот-вот начнётся, густой ельник подступает вплотную к деревянному домику вокзала, вокруг — ни души. Я закинул сумку на плечо и потопал по велосипедной дорожке. Зимой эта дорожка засыпана снегом, и местные жители, желающие прокатиться на поезде Осло — Тронхейм, рассекают по ней на лыжах. Летом можно пользоваться велосипедами, припаркованными у стены вокзала, но я не особо спешил. Кто знает, как меня встретит моя сахарная. Лучше пройдусь, подышу свежим воздухом. Словом, к дому родителей Кайсы я подгрёб примерно к семи утра.

Хозяйство у Торпанов обширное. Большой деревянный дом, выкрашенный белой краской, стоит на фундаменте, которому двести лет. Сам дом, ясное дело, уже несколько раз обновлялся, но каменный фундамент — предмет гордости семьи. На самом близком к земле камне выбит год и имя того, кто этот камень в фундамент уложил. Дом, в котором одна и та же семья живёт уже два века: ну не круто ли. Кайса говорила, что на чердаке до сих пор хранятся дедовы школьные прописи и прабабкино вязанье. Недалеко от белого дома красуется красный амбар на ножках. Реально, на восьми невысоких таких балясинах, никакого фундамента амбару, видимо, не полагается. Эти ноги меня изрядно повеселили, и я долго их разглядывал. Кайса в них ничего смешного не видела, оно и понятно: если с детства растёшь в окружении домов на ногах, странным это не считаешь. А вот красно-коричневый цвет, которым выкрашена эта прикольная халабуда, мне нравится. У него тёплый оттенок ржавчины. Кайса говорит, что раньше это была довольно дешёвая краска, и поэтому богатые люди ею только сараи красили, ну а бедняки и жилые дома тоже. Сейчас вроде вопрос о дешевизне уже не стоит, и этой краской пользуются, потому что традиция такая.

Деревенские всегда встают рано, поэтому я не стал долго топтаться на крыльце белого дома, а сразу постучал. Дверь открыла Ада, мать Кайсы. Такая же высокая и светловолосая, как моя сахарная, и такая же невозмутимая. Улыбнулась приветливо, без тени удивления, как будто и не слышала, как мы с её дочурой ругались несколько дней назад.

— Доброе утро, Джефф, — сказала она, — проходи. Ещё успеешь с нами позавтракать.

— Доброе утро, мэм, — ответил я.

С Адой мы поладили сразу. Она не отличается большой разговорчивостью, и нам вполне хватает моего норвежского. Кайса, представляя меня родителям, попросила их общаться со мной на местном диалекте. Пусть подтянет свой норвежский до моего английского, пояснила она. Мне эти условности по барабану, но если ей это так важно, почему бы и не подыграть. В простых ситуациях я уже вполне справляюсь, но иногда, конечно, сбиваюсь на английский. Как я понял, Ада на нём говорит вполне прилично, да и отец Кайсы, наверное, тоже. Хотя убедиться в его умении у меня не было особой возможности: он в разговоры со мной почти не вступает. Максимум, что я потом от него слышал, это неразборчивое «Кайса, скажи своему». Ну да я не в обиде, здесь как раз всё понятно: не внушаю я ему доверия. Чужой, невесть откуда взявшийся чувак крутит амуры с его кровиночкой, поди узнай, чего от него ждать.

Увидев меня на пороге столовой, Кайса поздоровалась со мной, как ни в чём не бывало. Подвинула стул — садись, мол. Налила мне кофе, я сел. Ада поставила поближе плетёную миску с хлебом, а Кайса сказала, что пожарит омлет на мою долю, и встала к плите. Мистер Торпан сухо кивнул в знак приветствия, оглядел меня пристально, но ни слова ни сказал. Глянул на прямую спину дочери, вытер рот салфеткой и поднялся из-за стола. Ада о чём-то негромко его спросила, он раздражённо помотал головой в ответ и двинул на выход — такой же рыжебородый и широкоплечий, как Олли. Ада взяла со стола свою кружку, улыбнулась мне ободряюще и ушла вслед за мужем.

— Как съездил? — Кайса бросила на сковородку бекон и повернулась ко мне.

Я пожал плечами:

— Нормально.

— Быстро ты.

— С расписанием повезло. У вас тут с транспортом всё в порядке.

Она разбила в миску несколько яиц и принялась сбивать их вилкой. Посмотрела на меня:

— Виделся с Мичико?

— А как же. Для того и ездил.

— Что решили?

— Да там, видишь, такое дело… — уклончиво сказал я.

Она снова отвернулась к плите. На сковородке зашкворчало.

— Не хочешь рассказывать?

— Кайса…

— Джефф, ты просто скажи, согласился ты затвайсить её тварюгу, или нет. Это ты можешь мне сказать?

Она так яростно кантовала омлет по сковороде, что тот будто и не на огне жарился, а на полыхающей обиде. Ударение на «её» она поставила такое, что я прямо испугался за жизнь безвинного омлета.

— Я расскажу, если ты перестанешь беситься и выслушаешь.

— Согласился, да? А почему? Неужели из-за денег? Может, мне тоже нужно было тебе денег предложить?

Зря я сюда приехал, подумал я. Придётся нам попрощаться. Но тут Кайса повернулась, и я увидел её глаза. Идею с прощанием пришлось отложить. Встал, обнял. Она, всхлипнув, прижалась ко мне и заплакала уже в голос. Хлопнула входная дверь. Родители у Кайсы понимающие, во всяком случае — Ада уж точно. Надеюсь, она и мистера Торпана с собой прихватила.

— Сахарочек. Ну чего ты… И что у вас за страна такая… Даже в доме от дождя не укрыться.

Она приглушённо всхлипнула мне в плечо. Вообще-то она у меня не плакса. Но видимо, история с братом сильно её достаёт. Мы постояли так, пока она успокаивалась. Потом я подул ей тихонько в макушку.

— Я же признал. Да, я слабак. Да, я не смог жмакнуть кнопку. Да, брательник твой остался со своей хвостатой девчонкой. Значит, мила она ему.

— Она не девчонка. Она лесная тварь. Не человек, сколько раз повторять, — глухо проговорила Кайса.

— Не совсем человек, но всё же человек наполовину, помнишь? Микс, полукровка, — не стал спорить я. — Мы же с тобой знаем теперь, откуда хюльдры берутся. Но Олли-то твой — человек. Сам пусть решает, с кем ему жить, с кем детей растить.

Она отстранилась и, сощурив покрасневшие глаза, посмотрела на меня.

— Ты не понимаешь.

— А что тут понимать, сахарочек. У Олли там в лесу — детишки мал-мала, как их обездолить?

— Детишки ли? Новая хвостатая нечисть кому-то на погибель.

Отвела мои руки, отошла к плите, шваркнула без вины виноватый омлет на тарелку.

— Прости, я что-то совсем расклеилась. Омлет немножко пережарен, кажется. Извини.

Я мотнул головой — ничего, мол. Сел за стол, взялся за еду. Она села рядом, пригорюнившись. Я ел и думал, что чёртовы хюльдры так и будут стоять между нами — всегда, до скончания времён. Весёленькая перспектива, нечего сказать.

— Ну хочешь, — сказал я, понимая, что скорее всего пожалею об этом, — я отведу тебя туда?

Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Если дорогу найду, конечно. Ты с братом повидаешься. Поговоришь с ним. Его подружку ты, может, и не увидишь, да оно тебе и ни к чему, вроде. М?

— Ох, Джефф… — выдохнула она. — Я боялась тебя об этом просить. Думала, ты не согласишься.

— Вот и славно, вот и ладушки, — бодро сказал я, хотя горячей радости не испытывал. То, что я испытывал, больше походило на «устраняем одну проблему, наживаем себе другую, побольше». Как говорится, из чугунка, да на костёр. Ладно, подумаю об этом завтра, как учила нас практичная Кэти-Скарлетт.

На следующий день, однако, мы никуда не пошли. Меня это немного удивило: я был уверен, что Кайса захочет рвануть к брату сразу же. Но она сказала, что ещё несколько дней мы проведём здесь. Может, она ждала чего-то: знака какого благоприятного или дня определённого. А может, просто дел по дому много накопилось. Она всё время чем-то была занята, да и для меня работа нашлась. Мистер Торпан, конечно, не особо был рад меня до хозяйства допускать, но благовидного предлога для отказа не придумал, так что я для начала взялся за газон. Газон — дело святое для любого домовладельца. Трава за границами участка может быть хоть по колено, но около дома — будь любезен, не выше уровня, который каждый хозяин сам устанавливает. Помнится, тётка моя высоту газона с линейкой проверяла. Так что я сначала спросил Аду, на какую высоту стричь, а потом обошёл с газонокосилкой всю территорию. Свежескошенная трава пахнет то ли арбузом, то ли огурцом, и результаты твоих усилий видны сразу. Приятное занятие, и работой, по большому-то счёту, это вряд ли может считаться. Так что после газона я начал присматриваться к трактору, стоящему со снятым капотом возле амбара на ножках. Мистер Торпан время от времени подходил к нему, но что-то у них с трактором не ладилось.

Пока я прикидывал, с какого боку подступиться к этим двоим, во двор вышла Кайса с маленькой корзинкой и позвала меня прогуляться на окраину деревни. Ей нужно было сходить к пожилой знакомой леди, отнести какую-то снедь. А где же твоя красная шапочка, с серьёзным видом спросил я. Кайса рассмеялась, и мы ушли. Спиной я чуял чей-то взгляд, и мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, чей он. Но я всё же оглянулся. Мистер Торпан ещё какое-то время смотрел мне прямо в глаза, потом снова повернулся к трактору.

Деревня Кайсы невелика, дома разбросаны по неровному ландшафту, по холмам и склонам. Видимо, когда люди решили здесь поселиться, все старались выбрать более-менее ровную площадку для строительства, а найти такую было непросто. Вот и получилось, что дома стоят вроде и недалеко друг от друга, но каждый — сам себе король на пригорке среди валунов. Если надумаешь заглянуть к соседу на огонёк, через забор перемахнуть не получится. Придётся спуститься к основной улице, найти дорогу, ведущую к дому соседа, и уже по ней подняться на его участок. Дом леди, к которой мы направлялись, находился на самом краю деревни. Так же, как и дом Кайсы, он стоял на каменном фундаменте и был выкрашен в белый цвет. Я поискал глазами красный амбар, но вместо него обнаружил маленькую бревенчатую избушку, на крыше которой паслась коза. Крыша была покрыта дёрном, заросшим дикой травой. Слышал я, что козы даже по деревьям умеют лазать, но вижу такое впервые. Пока я таращился на козу, жующую ромашки, Кайса поднялась на крыльцо и постучала. Дверь открылась, вышла хозяйка, худая и высокая женщина в годах. Кайса отдала ей корзинку, и они о чём-то оживлённо заговорили. Потом Кайса кивнула в мою сторону, и хозяйка приветственно помахала мне рукой. Я помахал в ответ. Коза перестала жевать и вперилась в меня строгим взглядом. Зрачки у неё были, как вертикальные чёрточки. Я подмигнул ей и подождал, пока Кайса распрощается со своей знакомой. Потом мы спустились на основную улицу и пошли обратно.

— Слушай, сахарочек, — вернулся я к нашей проблеме, — а что ты ещё знаешь про хвостатых девчонок? Кроме того, что они непозволительно красивы и питают преступную слабость к вашим мужчинам?

— Я смотрю, тебе это кажется смешным, — заметила Кайса. — Ну-ну…

— И всё же? — не отставал я.

— Например, считается, что они гораздо сильнее людей.

— Да ладно. Это как? — заинтересовался я.

— Если верить сказкам, то хюльдры живут в горах и держат коров. Коровы у них какие-то необыкновенные, большущие. Обычному человеку ни за что не совладать со стадом таких коров, а хюльдры сильнее, вот они и управляются. А ещё в одной сказке про хюльдру рассказывается, как она кочергу в колечко скручивала, чтобы мужу свою силу показать. Знаешь, я теперь всё думаю: значит, это не и сказки вовсе, а самые настоящие свидетельства очевидцев?

— Про гигантских коров не скажу: не приглядывался. Но девчушку с хвостом видел точно. Можно считать меня очевидцем, как думаешь?

— Можно, не сомневайся. Кстати, Джефф… Ты же возьмёшь с собой в горы номокар? — спросила Кайса нарочито небрежно.

— Если тебе будет с ним спокойнее, возьму, — ответил я ей в тон. — Но он нам не пригодится, вот увидишь.

Она наклонилась, сорвала какую-то невзрачную травинку с обочины, и теперь внимательно рассматривала её, как будто в суп класть собиралась.

— Может, и увижу, — чуть погодя сказала она и отбросила травинку в сторону.

Когда мы вернулись, мистер Торпан всё ещё возился с трактором. Ада развешивала бельё на сушилке и, завидев нас, спросила, как дела у Берты-чужачки. Кайса ответила, что у Берты всегда всё в порядке. Потом Кайсе зачем-то понадобилось на чердак, и я увязался за ней.

— Ничего себе чердак, — удивился я, когда мы поднялись под крышу. — Я-то ожидал увидеть только паутину и пыль.

На дощатом полу лежали полосатые вязаные половики, у стены стояла узкая кровать, а в углу возвышался огромный, расписанный потускневшими синими цветами, сундучище. Я подошёл к небольшому окошку и выглянул во двор. Тот просматривался как на ладони, и виднелась соседская крыша.

— Да, здесь теперь уютно, — согласилась Кайса. — Раньше тут хранилась всякая всячина, паутины тоже хватало. Но потом отец устроил здесь жилую мансарду.

Она с трудом подняла массивную крышку сундука. Та подалась со скрипом. Сундук был доверху набит какими-то свёртками и бумагами. Кайса села на пол рядом и принялась выкладывать всё это барахло на пол, называя каждую вещь по-английски и по-норвежски. Вот что я ценю в своей сахарной, так это волю к победе. Решила обучить меня балакать по-своему, и будьте уверены — научит. Бабушкины выкройки и схемы для вышивки. Дедушкин праздничный национальный костюм. Коробка со стеклянными ёлочными игрушками. Целая стопка истрёпанных школьных тетрадей. Деревянная шкатулка со старыми пуговицами. Я, понятное дело, выкинул белый флаг ещё на дедушкином костюме. Повторять все эти мудрёные слова — слуга покорный, у меня уже язык бантиком завязался. Кайса только посмеивалась, продолжая. Наверное, сундук был бездонным.

— А вот и ты, дорогуша! — сказала наконец она довольно, выудив на свет божий плоскую стальную флягу.

— Зачем она тебе понадобилась? — спросил я.

— Да у нас с Бертой-чужачкой небольшой спор вышел, — ответила Кайса, отложив флягу в сторону и загружая остальное обратно в сундук. — Я завтра ещё раз к ней быстренько сбегаю.

— А почему её чужачкой кличут?

— Так Берта не местная. Она в Финляндии родилась и выросла, а у нас в деревне поселилась, когда замуж за местного вышла. Они с моей бабушкой Барбро закадычные подружки были, просто не разлей вода, но даже бабушка её чужачкой звала. Как-то привыкли все, да и Берта не обижалась на это.

За окном глухо затарахтел трактор. Молодчина Торпан, доуговаривал-таки железяку.

— Знаешь, — она встряхнула чей-то вышитый жилет, аккуратно сложила его и убрала в сундук, — ты не держи зла на моего отца.

— Да я и не думал.

— Понимаешь… Когда ты уехал в Осло, я ему всё рассказала. И про украденный номокар, и про то, что ты хюльдру видел, но не стал её твайсить. Ну ты представляешь, что он по этому поводу сказал…

Ха. Немудрено, что мистер Торпан на меня волком смотрит. Имеет на то все резоны. А я-то, наивный, решил, он дочку ревнует. Тут козыри постарше будут — сын, продолжатель рода.

— А маменька твоя тоже знает?

— Нет, маме мы не решились сказать. Что её зря обнадёживать. Если услышит, что Олли живёт где-то в лесу, мы с отцом её дома не удержим… Отец и так себя винит, что не уберёг Олли, не предупредил его. А уж если с мамой что случится…

— Думаешь, он мог что-то сделать тогда?

Она пожала плечами.

— Не знаю, он не любит об этом вспоминать. Я до случая с Олли и понятия не имела, что отец в молодости хюльдру повстречал. Я думала, хюльдры только в сказках бывают. Про троллей тоже поболтать любят, но никто не жаловался, что живой тролль за ним по лесу гонялся.

— Между прочим, если папане твоему удалось как-то от хюльдры отделаться, значит, колдовство тут ни при чём, — заметил я примирительно. — Выбор, получается, остаётся за мужиками вашими. Никто их на верёвочке в горы не тянет.

Кайса молча накрыла бумагой заново уложенные вещи и закрыла сундук. Я подивился её сговорчивости, но не настолько, чтобы выяснять, что кроется за её молчанием. Чего зазря лезть в душу, захочет — сама расскажет. Так что я помог ей подняться с пола, приобнял её, вдохнул знакомый цветочный запах, шедший от её волос, провёл пальцем по щеке… Но тут внизу бухнула дверь и кто-то затопал по дому.

— Кайса! — послышалось снизу.

— Отец зовёт. Давай спускаться, — сказала моя сахарная с лукавой усмешкой, отстраняясь.

Что и говорить, мужская солидарность в доме отца твоей девчонки — вещь такая же небывалая, как и пресловутые местные тролли.

Следующий день прошёл ни шатко ни валко. Кайса крутилась по дому, помогая матери. Потом сбегала, как и собиралась, к пожилой леди из Финляндии. Вернувшись, села на крыльце и взялась за починку моего анорака, который я таки порвал, слоняясь по колючим зарослям в горах. Мистер Торпан выкатил из красного амбара какое-то диковинное приспособление и теперь цеплял его к трактору. Понятия не имею, зачем нужна в хозяйстве эта штуковина, похожая на сдвоенную металлическую сороконожку на колёсах. Я подошёл поинтересоваться, не нужна ли помощь. Вроде как навести мосты. Он зыркнул в мою сторону и помотал головой отрицательно. Я пожал плечами, но отходить не спешил. Мало ли, удастся завязать разговор.

— Собираетесь в горы? — не слишком приветливо бросил он, не глядя в мою сторону.

— Да вроде того, — сказал я, не выказывая удивления. — Может, посоветуете чего?

Он ещё раз проверил, надёжно ли сцеплена с трактором сороконожка, и полез в кабину. Обернувшись, бросил:

— Захочешь, сам разберёшься.

Завёл мотор, показывая, что разговор закончен. Я, не шибко расстроенный, отступил, давая место для маневра. Грозный у Кайсы папаня, ничего не скажешь. Ну ладно я — человек пришлый, опять же с номокаром доверия не оправдал и сына ему не вернул. Но с Кайсой, как я погляжу, он тоже не очень-то ласков. Вечером Ада попросила меня крыльцо подправить, ступенька там одна раскачалась. Я разжился инструментами и возился с крыльцом, поглядывая в сторону красного амбара, где моя сахарная разговаривала о чём-то с отцом. Сначала они вроде как мирно беседовали. Мистер Торпан неторопливо ей что-то говорил, а она его слушала, не отводя взгляда от его лица. А потом вдруг резко от него отвернулась и к дому наладилась, а он её за руку схватил, да так, что её аж крутануло обратно. Я уже всерьёз подумывал, не вмешаться ли, хотя между отцом и дочерью соваться — последнее дело, но тут у них поутихло. Он отпустил её руку, и она быстро, не оглядываясь, пошла прочь. Пробежала мимо меня, ни словечка не сказала, и я понял, что разговор-то шёл обо мне. Но о чём конкретно? Нарисовалась у меня кой-какая неприятная мыслишка, да только я её от себя гнал.

А на следующий день мы ушли в горы.

20. Кайса Торпан, Норвегия, где-то в горах

Я люблю дождь. Джеффа послушать, нуднее дождливой погоды ничего на свете нет, но я так не думаю. Мне с дождём скучно не бывает. К тому же дождь дождю рознь. Наверное, можно было бы придумать название для каждой его разновидности и даже составить каталог. Я бы такой полистала. Скажем, уютный вечерний дождь, когда день уже почти закончился, а ты сидишь на кухне, отхлёбываешь понемногу горячий тодди со смородиновым соком, и на улицу не нужно выходить до завтрашнего утра. Или поздний баю-бай-дождь с раскатами грома где-то вдалеке, но ты уже закрыла дверь в свою комнату, устроилась под одеялом и слушаешь, как он стучит по жестяному подоконнику, а твои сны толпятся у изголовья, споря, кому сниться первым. А ещё утренний дождь-брызгалка, когда ты выходишь на крыльцо и смотришь из-под навеса, а снаружи моросит мелко-мелко. Делаешь шаг с последней ступеньки, и в лицо брызжет мельчайшая водяная пыль. Дождь старательно увлажняет тебя, будто ты — комнатный папоротник «венерин волос», а он — опытный цветовод. Следующий по списку — дождь-не-вовремя, который начинается, когда ты в лесу собираешь бруснику, почти полное ведро стоит на ближайшем пне, а ты остановилась, чтобы вычистить застрявшие листья из прутьев жестяного совка. Осталось собрать совсем немного, и можно идти домой. А тут вдруг он, да как зарядит. И вроде куртка на тебе непромокаемая, но ему нет дела ни до её непромокаемости, ни до твоих планов. И кажется, забраться тебе за шиворот — всё, что ему нужно. Захотел забраться — и заберётся. Наверное, он считает, что нет ничего более бодрящего, чем струйки дождя-не-вовремя между лопатками. А вот его дальнему родственнику — долгожданному наконец-то-дождю — действительно всегда рады. Он случается, когда выдаётся необычно знойное лето, и коровы на пастбище не отходят от поилки, поставленной предусмотрительным хозяином в тени. Ломкая низкая трава становится похожей на сухие иглы морских ежей, и когда на небе наконец собираются тучи, все с облегчением вздыхают. Наконец-то дождь.

Ого. Кажется, я ненароком начала составлять тот самый каталог дождей.

Сегодня пасмурно, но дождя пока нет, видимо немного задержался в дороге. Мой мужчина наверняка рад этому обстоятельству. Джефф предпочитает солнечные дни или хотя бы дни без осадков. Сейчас он широким шагом шурует по лесу, время от времени сверяясь с маршрутом в GPS-навигаторе. В прошлый раз я показала ему, как пройти к хижине в горах, а теперь он сам меня туда ведёт. Изредка он останавливается, чтобы убедиться, что я за ним успеваю и со мной всё в порядке. Пару раз я подыграла ему: уцепилась за его руку, перелезая через поваленное дерево, и теперь он выбирает дорогу попроще. Я сделала это не для того, чтобы уверить его в своей слабости — этих игр я никогда не понимала, — просто хочется доставить ему удовольствие. Джефф любит, когда его женщина в безопасности, а обстоятельства — под контролем, это я сразу поняла. И я не то чтобы против его стремления ограждать меня от проблем, но… Но контроль и опека у меня уже были. И мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что на самом деле я могу позаботиться о себе сама. Даже если это открытие сильно огорчило моего отца.

Джефф снова оборачивается.

— Как ты, сахарок?

Машу ему рукой успокаивающе. Всё хорошо, пошли дальше. Мне нравится его манера называть меня sugar. Надеюсь, он не зовёт так всех своих девушек. Впрочем, даже если и зовёт. Сегодня мы с ним разговариваем по-английски. Когда я предложила отложить на время норвежский, Джефф обрадовался, как школьник, которого отпустили на каникулы. Я сказала, что в горах нам так будет удобнее, потому что мы лучше понимаем друг друга на английском. Вторую причину я упоминать не стала, а ему она и в голову не пришла. Он уверен, то те, в чьи владения мы хотим вломиться без приглашения, не причинят нам вреда. Я же считаю, что нам не грех и поберечься. Поэтому на чужой территории лучше говорить на языке, который не будет понятен хозяевам этих мест. Если же Джефф прав, и нам нечего опасаться… Что ж, тем лучше. Тогда я сегодня увижу брата, живого и здорового, а советы Берты-чужачки мне не пригодятся. Увидим. Пока же я настороже и стальную фляжку кладу поближе — в нагрудный карман своего анорака.

Я смотрю на широкую спину своего мужчины и его аккуратно подстриженный русый затылок. По каменистой тропе Джефф шпарит без малейшего усилия, будто поставил свой внутренний круиз-контроль на постоянную крейсерскую скорость. Я с трудом за ним поспеваю, но даже если этот ритм даётся мне нелегко, виду я не подаю. Ещё не хватало — попросить городского парня идти помедленнее в лесу. Возможно, я зря недооценивала городских. Простительная ошибка для девушки, которая почти всю жизнь провела в деревне. Правда, теперь я собираюсь исправить этот факт своей биографии. Таиланд был пробной поездкой. Таиланд — это по-настоящему далеко, поэтому-то я его и выбрала. Мне нужно было проверить, как я буду ощущать себя вдали от дома. Проверила и теперь знаю наверняка: старому дому семьи Торпан придётся обойтись без Кайсы. Кайса хочет посмотреть на мир. Хорошо, что мама относится к этому моему желанию с пониманием. Жаль, что отец до сих пор против.

Мы проходим мимо огромного валуна с отколотым краем. Валун зарос зелёным мхом, а на его белом сколе поселился ярко-жёлтый лишайник. Он похож на граффити на стене дома. Издалека кажется, что кто-то не поленился принести в лес баллончик с жёлтой краской и пометить дорогу к лесной хижине. Отсюда до неё примерно час. Джефф сверяется с навигатором и отмахивается от комаров. Перед выходом мы хорошенько побрызгали друг друга защитным спреем, но некоторые не чувствительные к химии экземпляры упорно кружат над нами, как миниатюрные истребители. Тонкий назойливый звон от их маленьких крыльев висит в воздухе. Между прочим, во время дождя комаров не бывает — интересно, заметит ли Джефф этот маленький бонус.

Когда мы подходим к хижине, я вынуждена признать, что чувствую себя утомлённой, а вернее сказать — загнанной. Кто же знал, что Джефф способен на такие шустрые пробежки по лесу. Он уставшим не выглядит и готов двигаться дальше. Мне нужно отдохнуть, и я прямо говорю об этом. К тому же нам пора перекусить — на случай, если другой возможности ещё долго не представится. Мы устраиваемся за столом возле хижины. Скамейки чуть влажные, запасливый Джефф достаёт из рюкзака коврик из пенки и кладёт его на мокрую поверхность. Теперь сидеть гораздо комфортнее. Я делаю свою, традиционно женскую, часть работы: накрываю на стол. Достаю термос с маминым кофе, картофельные лепёшки лефсе и сыр. Это сытная еда. Её может хватить до вечера.

— Июль месяц, а холодрыга, как ранней весной, — беззлобно ворчит Джефф.

— Да, на этой неделе довольно прохладно. Может, на следующей потеплеет, — отзываюсь я.

Он ест с аппетитом, и мне приятно видеть, что моя стряпня ему по душе. Наливаю кофе из термоса. Мы пьём горячий напиток и смотрим друг на друга поверх пластиковых стаканчиков.

— Что теперь? — спрашиваю я, когда со стола всё убрано. Нам пора двигаться дальше.

— Отсюда тоже пойдем по навигатору, — отвечает Джефф. — По нему доберёмся до её водопада и попробуем попасть на ту сторону.

Он не произносит слова «хюльдра». Мы не договаривались об этом специально, но почему-то, войдя в лес, перестали упоминать её вслух, напрямую. Наверное, мы не хотим случайно привлечь её внимание. Я стараюсь не думать о том, что будет, если переход на ту сторону окажется закрыт для меня. Что, если женщине попросту нельзя попасть в те места, где живёт она? Я гоню эту мысль. Если так, нам придётся вернуться ни с чем. И тогда я больше никогда не увижу нашего Олафа.

Мы встаём, надеваем рюкзаки и углубляемся в лес, игнорируя еле заметные тропинки. Какая удача, что Джефф догадался записать трек от её водопада до этой хижины. Надеюсь, этот нехитрый трюк сработает. Теперь идти по лесу становится сложнее. Собственно, мы не идём, мы по-заячьи петляем, в точности следуя маршруту в навигаторе.

— Божечки, Джефф, — говорю я, когда мы два раза обходим одну и ту же мшистую глыбу, — чем тебя так заинтересовала эта каменюка в прошлый раз?

— Да тут, понимаешь, кто-то хрюкал, — смущённо отвечает он. — Уже темнело, и я подумал, что если это кабан, то лучше дам ему дорогу, пережду за камешком.

Я не могу сдержать улыбки, хотя его осторожность мне нравится. Ненароком касаюсь его плеча. Джефф улыбается в ответ, и мы продолжаем путь. Я чувствую себя немного виноватой. В основном, конечно, из-за вчерашнего разговора с отцом. Но тут же одёргиваю себя: моей вины здесь нет. Отец может говорить всё, что хочет, а я сделаю так, как считаю нужным. Вернёмся домой, уеду с Джеффом. Если, конечно, в горах всё пройдет гладко: мне удастся увидеть Олли и поговорить с ним. Не могу поверить, что он просто взял и забыл всех нас. Если Джефф прав, и Олли хочет оставаться со своей странной семьёй, а до прежней ему и дела нет, то пусть братишка скажет мне об этом прямо. Но мне почему-то кажется, что прав не Джефф, а Берта-чужачка. Не думаю, что она может ошибаться. В конце концов, если бы бабушка Барбро не водила с ней дружбы, то нам с Олли вообще не суждено было на свет появиться.

Джефф останавливается около густых зарослей бересклета и ждёт, пока я подойду.

— Прости, сахарок, придётся нам продраться через эти кусты. Понятия не имею, зачем я тогда через них ломанулся. Держись поближе ко мне.

На мой взгляд, заросли абсолютно непролазны. Но я не спорю. Подступаю к Джеффу вплотную, прячусь за его спину, а он по-лосиному упрямо таранит колючие кусты с тонкими ломкими ветками. Ветки, сгибаясь под его натиском, скользят по нашей одежде и с сухим хлёстким звуком снова схлопываются в сплошную колючую стену. Я смотрю под ноги, стараясь не споткнуться о выступающие корни, и слушаю, как ровно дышит мой мужчина. Когда мы вылезаем из густых, как веник, кустов, лес перед нами словно расступается.

— Здесь уже недалеко, — извиняющимся тоном говорит Джефф, — больше я, вроде, ни по каким чащам не плутал.

Я смотрю вверх. В просветах между деревьями видно серое небо. Начинает накрапывать.

— Ну, понеслось, — недовольно говорит Джефф. — Теперь жди чудес, скоро снова задождит кошками и собаками.

— Что? — переспрашиваю я, не понимая.

— Да есть такая дурацкая поговорка. Мой папаня её вспоминал, когда о своём старике мне рассказывал. Дед мой родом из Шотландии, я не говорил тебе? Там дожди льют не реже, чем тут у вас. И если дождь сильный, то почему-то кошек и собак упоминают.

— Забавно, — киваю я.

Следующий час мы идём молча. Дорога идёт в гору, дождь действительно усиливается, но Джефф больше не ворчит. Шпарит на своей постоянной крейсерской скорости, сверяясь с навигатором. Я стараюсь не отставать. Наконец мы упираемся в склон горы, поросший чахлыми берёзами, весь в валунах. С тоской представляю, как придётся сейчас карабкаться по непроходимому склону наверх, но Джефф останавливается и оборачивается ко мне.

— Всё, пришли, — говорит он. — Попробуй найти вход. С этой стороны я бы его ни за что не заметил.

Я хмыкаю недоверчиво. Вход? Обследую склон внимательно. Джефф следит за моими перемещениями, посмеиваясь. Видимо, он забыл о том, что в лесу я не новичок. Поэтому, когда я всё же нахожу тесную расщелину в скале, спрятавшуюся за поваленным деревом, он восхищённо цокает языком.

— Умница, — с гордостью говорит он, и мне приятна его похвала.

Чтобы протиснуться в узкую щель, нам приходится снять наши рюкзаки. Заодно мы достаём налобные фонари. Джефф надевает свой поверх головной повязки и регулирует крепёж. Я делаю то же самое. Включив свет, мы лезем в расщелину — сначала Джефф, потом я. Стены плотно прижимаются к нам, и продвигаться получается с трудом. Постепенно проход расширяется, и мы оказываемся в достаточно просторной галерее. Здесь можно шагать более-менее свободно, но всё ещё по одному. Отвесные, чуть влажные стены уходят вверх. Сыро, холодно, беззвучно. Мы доходим до развилки, где от основного тоннеля ответвляется другой, поуже.

— Что там на навигаторе? — спрашиваю я. Мне немного не по себе. Мой голос звучит чересчур громко.

— Теперь придётся обходиться без него, — бросает через плечо Джефф. — Здесь он не работает, да и на той стороне — тоже. Так что просто давай за мной. Не тушуйся, сахарок, я не заблужусь.

Через пару развилок тишина перестаёт быть абсолютной. Теперь я слышу приглушенный гул. С каждым нашим шагом он становится всё слышнее. Вот он совсем близко, и это уже не гул, а грохот падающей воды. Тоннель резко поворачивает, и мы выныриваем из тёмной галереи на ровную, тускло освещённую площадку, блестящую от попавшей на неё воды. Сзади нас — чёрная арка прохода, перед нами — водяная стена. Разговаривать здесь невозможно, и Джефф жестом показывает, что нам нужно двигаться вдоль скалы, оставляя льющуюся воду слева. Он, перешагивая лужи, уверенно направляется в сторону светлого проёма в конце площадки. Я, стараясь не поскользнуться на гладкой мокрой поверхности, неловко семеню за ним. Через минуту мы выходим из-под водопада и оказываемся на неширокой, заросшей высокой травой поляне. Над ней висит такой плотный туман, что я даже не вижу водопада, который шумит слева от меня. Мы стоим посреди этой поляны, и Джефф выглядит немного озадаченным.

— Ничего себе, как тут всё затянуло. Дождя нет, и на том спасибо. А в прошлый раз тут солнышко светило. Правда, в прошлый раз меня сюда пригласили. Подожди-ка минутку, сахарок. Я схожу вон к тем ёлочкам.

Прежде, чем я успеваю сказать, что это не такая уж хорошая идея, он отходит. Через несколько секунд его силуэт растворяется в густом молоке тумана, а я остаюсь одна. Всматриваюсь в сторону, куда ушёл Джефф, и вижу только, как раскачивается ветка ели, которую он задел. Я смотрю на эту ветку и загадываю: когда она перестанет качаться, Джефф снова появится. Секунды тянутся, ветка становится неподвижной, Джеффа нет. Мне не по себе, и это меня удивляет. Это просто лес. Это просто туман. Довольно частое явление в горах. Я видела такое тысячу раз. Здесь нечего бояться. Кайса, ты слышишь? Здесь нечего бояться, уговариваю я себя. И тем не менее мне страшно. Я оглядываюсь назад, на чёрный проём в скале. Мне отчаянно хочется вернуться. Может, действительно лучше предоставить Олли самому решать свою судьбу? А Джефф? Вдруг с ним что-то случилось и ему нужна моя помощь? Я чувствую, как белый туман сжимается вокруг. Его холодные объятья заставляют какую-то часть меня буквально корчиться от страха. Никогда не считала себя трусихой, но здесь… Что-то здесь не то, думаю я, стараясь отогнать подступающую панику, но меня накрывает с головой. Беспомощно барахтаясь в тошнотворной мгле, судорожно пытаюсь найти хоть какую-то опору. Я изнемогаю в этой борьбе, поэтому когда Джефф выныривает из-под той самой ветки, которая качалась, я еле удерживаюсь, чтобы не броситься ему на шею.

— Нашёл, — довольно объявляет Джефф, подходя. — Ту тропинку, по которой меня племяшка твоя вела.

Я замираю, не в силах слова вымолвить. Зло смотрю на Джеффа, благодарность за его возвращение испаряется, как не бывало. Как он может так говорить?

— Прости, неудачная шутка, — смущенно мямлит он. — Но вообще-то технически…

— Забудь, — роняю я, сама удивляясь той злости, которая меня сейчас наполняет.

— Ладно, не злись, — примирительным тоном говорит он. — Пошли, здесь уже недолго. Только подняться на холм и спуститься с него.

— Джефф, а где номокар? — спохватываюсь я. Моя надежда на то, что всё пройдёт гладко, куда-то испарилась. Я чувствую, как волоски на моих предплечьях встали дыбом. Не могу отделаться от ощущения, что кто-то тяжело смотрит мне в затылок.

— Сахарочек, мы же с тобой обсуждали, он здесь вряд ли понадобится.

— Возможно. Но мы всё же взяли его. Просто дай его мне. Я буду держать его наготове, и если понадобится, он будет у тебя под рукой.

Джефф пожимает плечами и, провозившись какое-то время, достаёт с самого дна своего рюкзака футляр с номокаром и отдаёт его мне. Я проверяю застёжку, прикидывая, как быстро я смогу её открыть. Джефф наблюдает за мной со скептическим видом. Я не обращаю на его усмешку внимания. Лучше подстраховаться. В ушах у меня снова звучит вчерашний разговор с отцом. Надеюсь, когда-нибудь я его забуду. Но пока…

— Когда уходите в горы? — Завтра. — Какой у тебя план? — Я просто хочу увидеть Олли. Уговорить его вернуться домой, если получится. Если он захочет… — Если Олаф живёт с этой тварью, он не может знать, чего он хочет. Он видит только то, что ему дозволено видеть. — Не кричи, пожалуйста. — Прости. Ты ходила к Берте. Она рассказала тебе? — Да. У меня будет с собой фляжка. — Что ж. Тогда у нас есть шанс. Но если тварь не захочет его отпустить… Твой может нам пригодиться. — Его зовут Джефф, отец. Моего парня зовут Джефф. И я не смогу уговорить его затвайсить хюльдру. — Я не об этом. Я вообще не слишком верю в эту шведскую штуковину. — А о чём тогда? — Его можно предложить вместо Олли. Лесной твари без разницы, кто её ублажает в постели. — Что?! — Ты меня поняла. — Я не буду этого делать. — То есть брата тебе не жалко. — Я не буду этого делать, отец.

Я засовываю номокар в боковой карман рюкзака. Теперь я смогу дотянуться до него, не снимая рюкзак с плеч. Если эта вещь может хоть как-то помочь, пусть лежит близко. Мы уходим с поляны, оставляя шум водопада позади. Через минуту шум резко стихает, будто водопад внезапно обмелел. Ничего удивительного, объясняю я себе. Звукопроводимость в тумане плохая. Туман — это взвесь крошечных водяных капель в воздухе. Звуковые волны спотыкаются об эти капли, и звук рассеивается. Не бог весть какое грамотное объяснение, но меня оно устраивает. Я стараюсь представить звуковые волны, исходящие от падающей воды, и мне это удаётся. Подрагивающие голубые синусоиды, будто начерченные в воздухе, пульсируют у меня перед глазами. Тем временем Джефф выводит нас к основанию холма, и я вижу каменистую тропу, петляющую между камней по склону. Мы начинаем по ней подниматься, и с каждым шагом я чувствую, что удушливое облако паники снова наползает на меня. Будто в этом тумане висят не капельки воды, а капельки страха. Крошечные шарики с тонкой оболочкой, наполненные ощущением опасности. Едва коснувшись меня, эти шарики лопаются, и их липкое содержимое выплёскивается на мою кожу. Скоро я вся буду пропитана этой гадостью, и тогда… Тогда я развернусь и побегу вниз с холма, к спасительной норе у водопада.

— Сахарок, что с тобой такое? — Джефф обеспокоенно всматривается в мои глаза, легонько потряхивая за плечи. — Устала? На тебе лица нет.

Я трясу головой, стараясь отогнать наваждение.

— Не знаю… Джефф, тебе не страшно? — выпаливаю я самое важное, что сейчас меня занимает.

— Нет, — пожимает он плечами удивлённо, — а чего здесь бояться?

Он берёт мои руки в свои ладони.

— Да ты замёрзла просто, вот и побледнела. Давай-ка двигаться поэнергичнее, м?

Я слабо киваю, цепляясь за его горячую руку. Мне не хочется выпускать её. Джефф ободряюще целует меня в нос, и мы снова бредём по тропе вверх. Первым идёт он, а я за ним, держа его за руку и отчаянно стараясь совладать с накатывающими на меня липкими волнами.

— Потерпи, сахарок, — в голосе Джеффа слышится беспокойство. — Мы почти на вершине. Вниз идти будет легче.

Я гляжу вперёд, стараясь разглядеть вершину. Синусоиды перед глазами пульсируют всё быстрее, меня сильно тошнит. Я падаю на колени, выпустив руку Джеффа. Острый камень впивается в мою правую коленку. Боль на секунду приводит меня в чувство и я пытаюсь вспомнить, чем могла так некстати отравиться. Моя рациональная часть, уже давно перебравшая возможные варианты, отклоняет версию пищевого отравления. Часть, отвечающая за честность перед собой, коротко резюмирует: ты напугана до тошноты. Кайса, чего ты боишься? Или правильнее будет спросить — почему? Ещё какая-то мысль пытается пробиться сквозь мглу в моей голове, мне уже почти удаётся поймать её, но в глазах окончательно темнеет и я отключаюсь.

— Кайса!

Я слышу слабый хлопок. Потом снова своё имя, и снова хлопок, теперь чуть громче. Разлепляю ресницы. Вижу озабоченное лицо Джеффа над собой. Щеки горят. Опираюсь о землю руками, Джефф помогает мне сесть.

— Божечки, Джефф, — говорю я, прикладывая ладони к горящим щекам. — Ты что же это, пощёчин мне надавал?

— Уф, сахарок, ну ты меня и напугала. Прости, если переусердствовал, — в его голосе совсем не слышно сожаления, только облегчение. — Надо же было тебя в чувство привести. Притащил тебя на вершину, по крайней мере, здесь нет проклятого тумана. Я думаю, у тебя на него аллергия или что-то в этом духе.

— А я думаю, — медленно начинаю я, ухватив-таки ускользавшую от меня мысль, — это не туман.

— А что же?

— Что-то вроде защитного экрана от непрошеных гостей. Вернее — от гостий.

— Хм. Ну. Возможно, — Джефф не уверен, но не возражает. — Тогда будем держаться от него подальше. Ты как, сможешь идти?

Я поднимаюсь. Прислушиваюсь к себе. Страха нет, зато появился стыд за мысли, им вызванные. А ведь я была готова повернуть назад, хороша сестричка. Если бы не Джефф… Джефф стоит рядом и терпеливо ждёт, пока я соизволю ответить.

— Со мной всё нормально. Куда нам?

Он показывает рукой вниз. Зелёная долина, пасмурный день. Пастбище, огороженное аккуратной изгородью. Маленький дом, цветочная клумба у крыльца. Никакого движения вокруг: ни животных, ни людей, ни струйки дыма над печной трубой.

— Странно. Куда это они все попрятались? — Джефф, прищурившись, смотрит вниз.

Мы рассматриваем пейзаж ещё несколько минут и начинаем спускаться. Прежде чем уйти с вершины, я бросаю взгляд на тропу к водопаду. Видно только самое её начало, остальное надёжно скрыто под стеной молочного цвета. При мысли о том, что при возвращении придётся снова погрузиться в это ядовитое молоко, меня передёргивает от отвращения. Я отворачиваюсь и быстро иду за Джеффом, внимательно глядя себе под ноги.

21. Джефф по прозвищу «Барабанщик», Норвегия, по ту сторону водопада

…но на стук никто не отозвался. Мы потоптались на крыльце, осматриваясь. Полосатый половик перед дверью, на ступеньках — большой фонарь с масляным светильником, просторный двор, аккуратная поленница у изгороди, колода, брошенный рядом с ней топор.

— Видать, хозяев нет дома, — сказал я.

— Значит, придётся войти без приглашения, — Кайса решительно толкнула дверь.

Та легко подалась. Сразу за порогом начиналась комната, обставленная простой деревенской мебелью. Стол, комод, расписанный розами. У окна стояла узкая кровать, и на ней кто-то лежал.

— Хей, — сказал я громко, — можно нам войти?

Фигура на кровати не шелохнулась.

— Постой-ка здесь, — придержал я свою сахарную за руку. — Посмотрю, что там.

Кайса зыркнула на меня недовольно, но всё же осталась стоять у двери. Скрипучие половицы отзывались таким пронзительным визгом на каждый мой шаг, что разбудили бы и мёртвого, но когда я подошёл к кровати, глаза лежащего на кровати человека были всё ещё закрыты. Он был бледен и тяжело дышал, и я сразу узнал его.

— Зашибись, — пробормотал я. Потом повернулся к Кайсе. — Иди сюда, сахарочек.

Она сорвалась с места и через пару секунд уже держала брата за руку.

— Олли! Олли! Слышишь меня? Проснись!

— Подожди, Кайса, не тормоши его. Он то ли болен, то ли…

Мне не хотелось продолжать, да Кайса и не слушала. Метнула на меня свирепый взгляд, сбросила с плеч рюкзак и принялась судорожно в нём рыться.

— Мы сейчас же заберём его отсюда. Пока её нет дома. Если заметишь её, сразу скажи мне, ладно?

— Здесь кроме нас никого нет. Не понимаю, куда они все подевались…

Довольно непривычно стоять столбом рядом со своей женщиной, и смотреть, как она развивает бешеную деятельность. Что-то не припомню, тормозил ли я так раньше. Наверное, мне придётся привыкнуть к тому, что моя сахарная не нуждается в инструкциях.

— Разве ты не видишь, эта тварь бросила его здесь умирать! — процедила Кайса сквозь зубы и протянула мне объёмный свёрток. — Вот, держи. Это тканевые носилки. К ним нужны жерди подходящего размера. Посмотри во дворе, ладно?

Я молча кивнул и вышел. Не имею привычки оспаривать решения, с которыми я согласен, даже если они приняты не мной. Тканевые носилки? Основательно она подготовилась, ничего не скажешь. Интересно, что ещё полезного Кайса прихватила с собой из дома? То-то я утром удивился, почему у неё такой большой рюкзак.

Крепкие жерди я нашёл быстро. На скорую руку гладко обстругал концы и собрал носилки. Одновременно прикидывал, насколько успешной может оказаться эта затея. Олли — чувак высокий, и хилым его тоже не назовёшь. Две недели назад, когда я его видел, он потянул бы фунтов на двести. Даже если во время болезни он похудел, всё равно это значительный вес, плюс каменистая дорога на холм и с холма вниз. Как долго Кайса сможет помогать нести носилки, и сколько времени займёт дорога к водопаду? Вряд ли нам удастся дотащить Олли туда до темноты. Но других вариантов пока не всплывало. И меня всё ещё беспокоило отсутствие хозяйки хутора. Не думаю, что она действительно бросила своего мужа. Тогда — что? Пошла за помощью? Или с ней и её детьми тоже что-то стряслось?

Когда я вернулся в дом, Олли по-прежнему был в забытьи, но теперь он лежал не под одеялом, а в спальном мешке, застёгнутом до середины.

— У него жуткая рана на голени, — деревянным голосом сообщила Кайса, застёгивая изрядно похудевший рюкзак. — Я её обработала, но нужны антибиотики. В моей аптечке их нет. Доставим его на ту сторону и вызовем службу спасателей.

— Кайса…

— Джефф, пожалуйста! — Голос Кайсы сорвался. — Это его единственный шанс!

В этот момент ресницы Олли дрогнули, и он открыл глаза. Поднялся на локте, оглядел нас встревоженным взглядом.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? И где… — он перевёл взгляд с меня на Кайсу, посмотрел на дверь, — и где Нотт? Где моя жена?

— Олли, — позвала его моя сахарная, — это же я, Кайса!

— Где моя Нотт?

Человек на постели обессиленно откинулся на подушку и прикрыл глаза. Кайса попыталась взять его за руку, но он вздрогнул и отстранился.

— Да что же это, — Кайса растерянно оглянулась на меня. Потом вдруг подскочила, будто вспомнила что-то:

— Ох! Как же я…

Она полезла в нагрудный карман своего анорака и вытащила оттуда платок и стальную флягу, ту самую, которую мы искали тогда, на чердаке. Отвинтила крышку, смочила платок тёмной жидкостью, обтёрла лицо брата.

— Олли! — тихонько позвала она его снова, — Олаф Торпан, посмотри на меня!

Олли заморгал, заворочал головой, будто прислушиваясь к голосу издалека. Широко раскрыл глаза, вглядываясь в лицо сестры.

— Кайса? — хрипло сказал он. — Что это ты… Что это с тобой…

— Что это со мной? — рассмеялась моя сахарная с облегчением. — Со мной всё в порядке!

Олаф попытался приподняться, но не смог.

— Ты как-то странно выглядишь, — прохрипел он с подушки. — И где твои косички? Ты их обрезала?

Кайса горько усмехнулась:

— Четыре года тому назад.

— А? — он обвёл непонимающим взглядом комнату. — Где это мы?

Мы с Кайсой переглянулись.

— Ладно, неважно… Рад тебя видеть, сестричка, — он слабо улыбнулся. — Только… Что-то мне не по себе… Я немножко посплю, и потом ты мне всё расскажешь, хорошо?

На его лбу выступила испарина, и он снова закрыл глаза.

Я подошёл к кровати.

— Придержи ему голову.

Кайса помогла мне взять Олли на руки. Он, не открывая глаз, зашипел сквозь зубы от боли. Ну, двухсот фунтов, может, и не будет, но что-то около того. Под визг скрипучих половиц я вынес его из дома и положил на носилки, пристегнул страховочными ремнями. Выглядел он скверно, при дневном свете его бледность была пугающей. Кайса опустилась на колени рядом с братом и что-то тихо ему говорила, но думаю, она понимала, что он вряд ли что-то слышит. Пусть отдохнут ещё пару минут, и нам пора выдвигаться.

— Я знала, что ты вернёшься, — сказал кто-то сзади низким певучим голосом.

Я резко обернулся, и в глаза мне будто огнём полыхнуло. Две рыжеволосые женщины в длинных платьях — одна постарше, другая помоложе — стояли поодаль и пристально смотрели на меня. Одну из них я помнил, это была жена Олли, которую я видел здесь в прошлый раз, и которую, как выяснилось, звали Нотт. Вторую я раньше не встречал, но она улыбнулась мне вполне дружелюбно. Из-за спины Нотт с опаской выглядывала другая моя давешняя знакомая — забавная крошка с рыжими пушистыми волосами. Её младшая сестричка, тоже рыженькая, сидела у матери на закорках и, приоткрыв рот от удивления, рассматривала меня из-за материного плеча. Я заговорщицки подмигнул своей знакомой, она застеснялась и снова спряталась за мать.

— Я вернёшься, — не стал спорить я, — а вот где есть потеряться ты, Нотт?

Но тут вся рыжегривая компания резко потеряла ко мне интерес: они заметили Олли, лежащего на земле. Нотт опустила дочку на землю и все четверо быстро подошли к носилкам. Услышав мой вопрос, Кайса замерла.

— Она здесь, да? Ты с ней разговариваешь? — спросила она по-английски.

— Да. Подожди, сахарочек, я разберусь, — сказал я, не сводя глаз с лица женщины, гладящей своего мужа по щеке.

В прошлый раз я видел её мельком и издалека. Сейчас я мог разглядеть её внимательнее и был слегка разочарован. Кайса все уши мне прожужжала, какие хюльдры раскрасавицы, и что именно красотой они завлекают мужчин в свои колдовские сети. Между тем жена Олли красоткой не была. Пышные рыжие волосы, пожалуй, были её единственным козырем. Лицо же было невыразительное и чересчур, на мой вкус, остроносое. Увидишь такую в толпе и через секунду забудешь. Уж не знаю, может, пять лет назад она и была красавицей, а потом её подкосила семейная жизнь? Такое случается даже у милашек с титулом «Мисс Такой-то-Штат-Такого-то-Года». Одно могу сказать точно: если она была такой же невзрачной и раньше, то вряд ли рассчитывала на свою внешность при поисках мужа. Конечно, можно по уши влюбиться в некрасивую девчонку, но сперва придётся разглядеть в ней что-то особенное. Что такого нашёл в ней Олли, чтобы бросить всё и уйти жить с ней в лес, мог объяснить, наверное, только он сам. Как говорится, красота в глазах смотрящего.

— Скажи ей, что мы сейчас уходим. И забираем с собой моего брата, — звенящим голосом произнесла Кайса, не замечая Нотт, которая находилась практически вплотную к ней.

— Может, сразу скажешь это по-норвежски, а я только повторю?

Кайса кивнула и повторила свои слова по-норвежски, но мне не пришлось передавать их Нотт. Она прекрасно видела и слышала Кайсу.

— Мой муж останется со мной, — отрезала она.

— У-у, — протянул я скучным голосом, — тогда мы иметь небольшая проблема.

— Она не хочет его отпускать? — голос Кайсы звучал подчёркнуто спокойно. — А где она сейчас?

— Прямо напротив тебя, сахарочек.

Рыжая девушка, такая же остроносая, как и Нотт, не обращала внимания на наши разговоры. Она внимательно осматривала Олли. Склонившись над ним, она послушала его дыхание, зачем-то прикоснулась к мочкам его ушей, изучила тень от ресниц и синие круги под его глазами, потом покачала головой сокрушённо. Нотт схватила подругу за руку и требовательно её о чём-то спросила, а та отвела глаза и опять покачала головой, на этот раз — явно отрицательно. Они переговаривались быстро, и я не понял ни слова из их разговора, но было ясно: дело дрянь. Дети жались к отцу, старшая девочка теребила замок страховочного ремня, пытаясь его расстегнуть, и с беспокойством оглядывалась на меня. Наверное, для неё я был плохим парнем, который связал её отца и хочет утащить его к себе — куда там плохие парни утаскивают беспомощных больных отцов.

— Знаешь, она привела с собой детей и знахарку, — тихо сказал я Кайсе.

— Знахарку?!

— Да, что-то вроде того… Только сдаётся, у этой в аптечке тоже нет антибиотиков. И ей тоже не нравится, как Олли выглядит.

Нотт бережно погладила Олли по плечу, потом поднялась и повернулась ко мне.

— Небольшая проблема, — неприятным голосом повторила она. — Вы двое пришли, хотя вас не звали. Мой муж умирает. Ты считаешь это небольшой проблемой?

— Я есть доставить его туда, где помощь есть в наличии, — я вскинул руки, как это делают переговорщики с террористами в кино.

Подруга Нотт сказала что-то хрипло, как каркнула, и по лицу Нотт пробежала рябь, делая его почти страшным.

— Ты лжёшь. Моему мужу нельзя помочь. Я не отдам его. И ты тоже останешься с нами.

— Хей, я не лжёшь! — возмутился я. — И уж точно — я не останешься. Чего я тут не видел, в вашей глухомани, — пробормотал я себе под нос, прикидывая, как бы разрядить обстановку, но тут Кайса жестом фокусника вытащила футляр с номокаром из рюкзака, ловко, в одно движение, как револьвер из кобуры, выхватила девайс и нацелила объектив на место, где по её прикидкам должна была стоять Нотт. Минуту назад Нотт и действительно там стояла, но сейчас объектив был направлен точнёхонько на её подругу и дочерей. Прежде, чем я успел вякнуть хотя бы слово, Кайса нажала кнопку спуска. Сухо щёлкнул затвор, послышалось тихое жужжание, Кайса потянула за рычаг и устройство послушно выложило кусочек плотной бумаги в её руку. Кайса, волнуясь, расправила его на ладони. Долгие десять секунд, в течение которых она рассматривала номо-имидж — сначала с надеждой, потом с недоверием, потом с отчаянием — я всё думал, как мне утешить её, но ничего путного мне в голову не приходило. Подруга Нотт по-прежнему сидела на земле, рыжеволосые девочки обнимали отца за плечи и что-то тихонько ему напевали.

— Чёрт, Джефф! Брось свои пацифистские замашки, просто скажи, куда мне целиться! Где эта тварь сейчас?!

Я вытащил номо-имидж из её крепко стиснутых пальцев. Бросил взгляд на бумагу: чёткому изображению могла бы позавидовать современная фототехника. Номокар старательно, во всех подробностях, зафиксировал двор, клумбу, домик с нарядными занавесками на окнах, колоду и ровно сложенную поленницу, однако напрочь проигнорировал как человека, лежащего на носилках, так и компанию рыжеволосых лесных созданий, которые с недоумением наблюдали за судорожными действиями моей сахарной.

— Кайса, ты хорошо прицелилась. Как минимум три хвостатых души было у тебя на мушке. И ты отправила бы их к хвостатым праматерям, если бы…

— Если бы я могла видеть их? — Кайса обессиленно опустила руки.

Я прижал её к себе. После возвращения из этих мест у меня было предостаточно времени подумать, верно ли я поступил. Я крутил ситуацию так и этак, прикидывал варианты, играл в дурацкую, в общем-то, игру «что, если». Но основной головной болью был вопрос о том, как работает номокар. Кого им можно затвайсить, а кого нельзя. Какова роль Охотника. Мало-помалу я пришёл к кое-каким выводам, но кто же знал, что они подтвердятся так скоро.

— Нет, сахарочек. Похоже, Охотник нужен только, чтобы засечь цель.

— Тогда — почему?!

— Потому что эта бандура не действует на таких, как Нотт. Я думаю, умники из «Nomokar Inc» вообще не испытывали её на девчатах с хвостами. Они просто предположили, что она сработает, понимаешь?

— Проклятье! — по лицу Кайсы текли слёзы.

— Ничего, обойдёмся и без высоких технологий. Надеюсь, — я бросил быстрый взгляд на Нотт, которая напряжённо вслушивалась в наш с Кайсой разговор, — наша хозяюшка не просекла, что ты сейчас едва не укокошила её детишек. Подожди, я попытаюсь с ней договориться.

Я погладил Кайсу по плечу и снова повернулся к рыжеволосой. Однако Нотт не спешила продолжать нашу беседу. Она чуть отступила назад, пропуская вперёд свою подругу. Подружка была помоложе и платье у неё было понаряднее, но это не делало её привлекательнее. Маленькие, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, острый, чересчур длинный нос, бледная кожа. Наверное, примерно так в молодости выглядела Западная Колдунья из страны Оз, пока с возрастом не позеленела. Уж не знаю, почему я так зациклился на несуществующей красоте местных дам, если с первого взгляда было ясно, что они не в моём вкусе. В отличие от Кайсы, на которую я запал сразу же, когда увидел, как она выходит из воды в своём умопомрачительном ультра-розовом купальнике.

— Почему ты не хочешь с нами остаться? — мягко промурлыкала длинноносая.

Голос у неё был хорош. Низкий, мелодичный и вкрадчивый, как у джаз-певицы. Ну, хоть с чем-то девчонке должно было повезти.

— У вас тут слишком много дождь, — вежливо пояснил я. — А я забыть, понимаешь, свой зонт дома.

— Если ты останешься, я буду делать солнце для тебя каждый день.

— Да ну? — галантно удивился я.

Интересно, неужели она и вправду может управлять погодой? Тогда ей цены не будет где-нибудь в курортном городишке. Только тучи набежали, раз-два-три, всё исправлено, довольные мамаши ведут малышню на пляж. Панамки, крем для загара, полосатые полотенца… Я хотел додумать эту гениальную мысль, но вместо этого почему-то загляделся в ореховые глаза своей собеседницы. Странно, почему я счёл её несимпатичной? Очень притягательная девушка. Какое верное слово я нашёл — «притягательная»! Меня к ней действительно тянет. Я — гвоздь, она — магнит. Причем на редкость соблазнительный магнит, магнит — идеал. Святый Боже, да какая вообще разница, как она выглядит. Я вдруг ясно понял, что она отчаянно нуждается во мне, что она создана для меня, как никакая другая девушка на свете. Силуэт Кайсы стал размытым, а потом и вовсе неразличимым. Я попытался вспомнить, какого цвета глаза у моей сахарной, но никак не мог восстановить в памяти её черты. Потом меня осенило: да ведь это и не важно. Кайса — в прошлом. Она прекрасно обойдётся без меня. Она сильная, она уверена в себе, я ей, по сути, вообще не очень-то и нужен. Другое дело — эта скромная девушка с простым и милым лицом. Ей я нужен позарез, и я всё для нее сделаю. Хочет, чтобы я здесь остался? Да я сам этого хочу больше всего на свете.

— Твоя куртка такая колючая, — прошептала она своим волшебным голосом, подойдя совсем близко — Давай её снимем? Смотри, вот и солнышко выглянуло.

Без лишних слов я стащил с себя анорак, и тот упал на землю. В ушах у меня зазвенело, будто я внезапно попал на большую глубину и меня затягивало всё глубже. Не могу сказать, что это было неприятно. Мне это нравилось. Ласковое течение влекло меня вниз, вниз. Не отрываясь, я смотрел в тёплые ореховые глаза. Девушка моей мечты обвила мою шею руками, я наклонился, чтобы поцеловать её, и тут меня будто кипятком окатило.

Реально, в первую секунду я подумал, что мне в лицо плеснули чем-то кипящим, и зажмурился, ожидая удара адской боли, но жжение не было болезненным, да и звон в ушах резко прекратился. Сквозь радугу на мокрых ресницах я увидел Кайсу, которая стояла рядом со своей чудной стальной фляжкой в руках и определённо намеревалась окатить меня из неё ещё разочек.

— Погодь-погодь, сахарочек, что за водные процедуры? Что это тебе в голову взбрело?

— Джефф, не позволяй ей приближаться! Хочешь остаться здесь вместо Олли?

— Остаться здесь? С чего ты взяла… — начал я и остановился на полуслове, потому что до меня, наконец, дошло. Целовал ворон курочку до последнего пёрышка, всплыло в башке присловье моей русской подружки. Я вытер лицо рукой, поморгал для верности, потряс головой. Девушка моей мечты куда-то подевалась, на её месте стояла девица довольно страшненькой наружности, которая явно собиралась меня снова обнять.

— Хей, держись от меня подальше, детка! — мне было уже не до норвежского, так что я просто замахал не неё руками, будто гусыню отгоняя.

Нотт что-то сказала своей подруге, и та, бросив на меня удивлённый взгляд, нехотя отошла. Они начали тихонько о чём-то переговариваться, и у нас с Кайсой тоже появилось время для короткого совещания.

— Ты не сможешь её убедить, Джефф! — горячо зашептала Кайса. — Олли становится хуже, и я не знаю, как долго будет действовать настойка Берты. Если тварь ещё раз попробует тебя приворожить, у меня только на донышке осталось.

— Чего — на донышке?

— Рябиновой настойки. Берта-чужачка из Финляндии, помнишь? У них там верят, что рябина снимает ведьмины чары. Мы-то здесь рябину на дрова переводим, а у них раньше даже рубить её нельзя было! Она и бабушке Барбро такую настойку приготовила, чтобы отец увидел, с кем в лесу милуется. Бабушка их выследила, и… Ох, некогда, потом расскажу! Я тебе в анорак ещё и сухих рябиновых ягод зашила, а ты его снял, ну я и…

— Понятно, — сказал я, хотя ни черта не понимал. — Выходит, когда сухофрукты не помогли, настала очередь рябинового компота.

Я снова посмотрел на длинноносую девицу. Не могу поверить, что минуту назад я бы жизнь за неё отдал. Уж не знаю, что старушка Берта намешала в своё секретное зелье, но мозги оно неплохо прочищает.

Рыжеволосые перестали шептаться, и старшая снова повернулась ко мне.

— Мы тратим время. Мой муж умирает. Ты сказал, ты можешь помочь, — проскрипела она голосом, в котором не осталось ни одной певучей ноты.

— Могу, — не стал упрямиться я, а Кайса, услышав, что я снова разговариваю с невидимой Нотт, вцепилась в мою руку.

— Уна с детьми останется здесь. А я провожу вас до водяных ворот. Вы одни не справитесь.

Нотт присела, тихонько что-то сказала дочерям, и те, не спуская глаз с отца, послушно отошли в сторону. Потом она взялась за носилки обеими руками и легко, без всякого видимого усилия их подняла. Кайса, для которой это выглядело, будто носилки, сохраняя горизонтальное положение, поплыли по воздуху сами по себе, ошеломлённо заморгала.

— Шоу Копперфилда на выезде, да, сахарочек?

— Скорее, демонстрация силы, — пробормотала Кайса. — Что она говорит?

— Хочет нас проводить. И если мы хотим попасть на ту сторону до темноты, — я прижал указательный палец к губам Кайсы, которой не терпелось мне возразить, — нам придётся эту помощь принять.

— Мы не можем ей верить! Она снова попытается тебя забрать, понимаешь?

— Вообще-то это не она пробовала, а знахарка. Кажется, её Уна зовут. Ну, неважно. В общем, знахарка с детьми останется здесь.

Кайса посмотрела на Олли, парящего в воздухе. Потом перевела взгляд на место, где, по её мнению, должна была стоять Нотт. Глядя мимо, она отчётливо произнесла по-норвежски:

— Не смей. Трогать. Моего парня.

Несмотря на серьёзность момента, мне стоило большого труда не ухмыльнуться при этих её словах. Кажется, моя сахарная неплохо ко мне относится. Приятно знать — после стольких-то размолвок. Пока я мысленно расхаживал туда-сюда гордым павлином, Нотт ответила:

— Твой парень мне ни к чему. У меня есть муж. Ему нужна помощь. Решай быстрее.

Пришлось срочно перекинуться из павлина в попугая и повторить эти слова Кайсе.

— Нужно рискнуть, — добавил я уже от себя. — Вообще-то у нас нет выбора. Ты же видишь, если она захочет нам помешать, мы Олли и с места не сдвинем.

— Ты прав, — нехотя согласилась Кайса. — Но прошу, держись от неё подальше!

— Да уж будь уверена, — буркнул я. — Охота была целыми днями дрова рубить…

— Договорились, — громко сказала Кайса, глядя в пространство слева от Нотт.

Женщина в длинном платье окинула её испытующим взглядом, потом посмотрела на меня и кивнула. Обернулась к детям, которые стояли поодаль, прижавшись к Уне. Сказала им что-то, они закивали, соглашаясь, и снова уткнулись заплаканными личиками в юбку знахарки. Та, не отводя глаз от меня, улыбалась своей странной дружелюбной улыбкой, в которой мне до сих пор мерещился скрытый призыв. Сейчас я не мог поверить, что ради этой неказистой (да что там «неказистой», прямо скажем — страшненькой) девчонки я был готов прожить всю свою жизнь в лесу, но воспоминание о звенящем омуте было ярким и маячило где-то поблизости. Кайса права: девчата с хвостами небезопасны для нашего брата. Хотя, если задуматься, они опасны лишь на самую чуточку больше, чем бесхвостые, вроде моей сахарной. У неё ведь есть своя магия, которой тоже не так-то просто противиться.

Наконец мы двинулись в сторону холма. Нотт, бережно несущая Олли, шла впереди. Мы с Кайсой следовали за ней. Когда мы начали подниматься по тропе, я оглянулся. Уна и девочки всё ещё стояли около крыльца и смотрели нам вслед. Потом Уна помахала мне рукой. Сам не понимаю, как так вышло, но я помахал ей в ответ. Кайса дёрнула бровью, но ничего не сказала.

22. Доктор Свантесон, Стокгольм

Я стоял у окна в своём кабинете и наблюдал, как под космические звуки Пинк Флойд на Васастаден надвигалась гроза. Обжигающее июльское солнце целый день калило медные крыши, будто кексы на них печь собираясь, но к вечеру резко похолодало. Со стороны потемневшего моря на город наползали тёмно-серые клубы влажного воздуха, изредка в них что-то громыхало и вспыхивало. Тучи были похожи на бесформенное морское чудовище, сдуру проглотившее упавшее с рыбацкой лодки жестяное ведро и металлический фонарик в придачу. Теперь это ведро болталось где-то в недрах незадачливого обжоры, а фонарик перекатывался на дне ведра, оглушительно грохоча. Время от времени он включался, и тогда яркий сполох на секунду высвечивал чёрно-бархатную изнанку туч. Я приглушил музыку, хотя Дэвид Гилмор не был виноват в том, что трава когда-то была зеленее, свет — ярче, а вкус — слаще. Просто он в какой-то момент это понял так же ясно, как и я. Разница между нами была в том, что я не хотел об этом говорить.

Дверной колокольчик звякнул, и я пошёл встречать гостью. Вчера мне позвонила Мичико Ёсикава, и я был рад услышать, что она хочет снова прийти на консультацию. Мы виделись с ней около месяца назад, и меня не покидало ощущение, что наши разговоры скорее растревожили, чем успокоили её.

Мичико, в прозрачном плаще и с прозрачным зонтом-тростью, пока ещё сухим — дождь всё никак не начинался — стояла в дверях, по-прежнему похожая на хрупкую куколку, в этот раз упакованную в хрустящий целлофановый пакет, только банта на макушке не хватало. Она церемонно поклонилась мне (я ответил тем же) и сразу же, без предисловий, спросила:

— Как вы думаете, доктор, мой Одуванчик действительно был инвизом? — она сделала небольшую паузу, а потом сочла нужным уточнить. — То есть сущностью, враждебной людям?

Обескураженный тем, как резко моя пациентка перешла к сути, я не сразу нашёлся, что ответить. Почему-то моё молчание её не удивило. Она сняла плащ, повесила зонт на вешалку и снова обернулась ко мне.

— Если он был инвизом, значит, рано или поздно он причинил бы мне вред. Ведь так?

Хороший вопрос, подумал я невесело. Точно такой же я регулярно задавал себе последние лет шестьдесят. Только вот странное дело, я не помню, что хотя бы однажды ответил на него однозначно.

— Мичико, а давайте поговорим в моём кабинете? Устроимся там поудобнее и, не торопясь, обсудим все ваши вопросы, — я открыл перед ней дверь и ободряюще улыбнулся. Немного смутившись, она прошла в кабинет и села в кресло напротив моего стола. Я последовал за ней.

— Простите, — извинилась она, когда я сел тоже. — Просто… Просто я всё время об этом думаю. Вот и набросилась на вас сразу, как увидела. Мне важно это знать!

— Да, я понимаю, — кивнул я (ещё бы я не понимал!).

С глубокомысленным видом я полистал папку, лежащую передо мной на столе. В ней были собраны бумаги, относящиеся к случаю моей пациентки: записи о наших встречах, бланк номо-страховки, копия номо-имиджа. На самом деле заглядывать туда не было нужды: я давно изучил каждый находящийся там документ вдоль и поперёк. Мне нужна была эта минута, чтобы найти безошибочную формулировку, которая развеяла бы сомнения девушки, с тревогой ожидающей моего ответа. Мичико смотрела на меня с такой надеждой, что мне стало неловко.

— Вероятность того, что Одуванчик был инвизом, практически стопроцентная, — я старался, чтобы мой голос звучал убедительно. — Компания «Nomokar Inc» строго следит за протоколом: лицензию на твайс-инвиз процедуру выдают только после тщательной экспертизы.

После того, как я упомянул протокол, чувство неловкости поутихло. В конце концов, я приложил немало усилий для того, чтобы он вообще появился на свет. Прецедент Акаму был болезненным уроком для сторонников номо-терапии, но урок был выучен.

— А экспертиза точно проводилась? Здесь не может быть ошибки?

— Без экспертизы не было бы ни лицензии, ни страхового полиса, тем более, класса «Стандарт Плюс».

— Нелогичное название, вы не находите, доктор? — она слабо улыбнулась. — Страховку, которую получает человек, потерявший друга, следовало бы назвать «Стандарт Минус».

— Мичико, Одуванчик не был вам другом, — как можно мягче произнёс я. — Инвизы — не люди, они не умеют дружить. Зато они терпеть не могут скучать и обожают, когда их развлекают. Попробуйте вспомнить хотя бы один случай, когда Одуванчик сделал что-то приятное вам, но не нужное ему.

Она посмотрела на меня с удивлением:

— Мне кажется, я вспомню десяток таких случаев!

— Хорошо, — кивнул я согласно, — давайте разберём какой-нибудь один.

Она задумалась. Я терпеливо ждал. В наступившей тишине стало ясно, что дождь наконец начался. Грозовая туча висела теперь прямо у нас над головой, и потоки воды, собранные воронкой на крыше, неслись вниз по водосточным трубам с глухим шуршанием.

— Давайте, я вам помогу, — осторожно начал я, когда стало ясно, что молчание затягивается. — У вас были в детстве куклы, Мичико?

Она отрицательно покачала головой:

— Одуванчик любил поезда. Я попросила отца, и он купил мне… Нам… Он купил нам модель синкансэна… Синкансэн — это такой суперскоростной поезд. Но, — она посмотрела на меня с еле заметным вызовом, — я тоже люблю поезда!

— А домик на дереве? Чья это была идея?

Она отвела глаза.

— Я не помню. Возможно, нам обоим хотелось, чтобы он у нас был. Я люблю рисовать, а Одуванчик…

Лицо у неё стало совсем несчастным.

— Я боюсь высоты и не умею лазать по деревьям. Так что обычно я сидела под деревом и рисовала, а Одуванчик забирался в домик и бросался оттуда орехами гинкго. Он старался попасть в рыбок, плавающих в пруду, и ужасно радовался, когда ему это удавалось. Я сто раз просила его так не делать, ведь рыбки такие беззащитные, но… Отец, я помню, удивлялся, как это орехи гинкго в таком количестве падают в наш крохотный пруд…

Когда Мичико упомянула орехи, я сразу вспомнил вишнёвые косточки и одного сердитого господина, который вытряхивал их из шляпы, так что у меня тоже пропала охота говорить. Дождю, впрочем, всё было нипочём, он по-прежнему выстукивал что-то монотонное на подоконнике.

— Можно мне посмотреть поближе? — расстроенная Мичико показала на небольшую керамическую миску, стоящую на столе. Видимо, ей тоже не слишком хотелось развивать тему о привычках Одуванчика.

Я кивнул. Эта миска украсила бы любой интерьер, но в кабинете человека моей специальности её присутствие было почти обязательным. Мичико взяла миску в руки и погладила её по чуть шероховатому боку.

— Это ведь «кинцуги», да? Какая красивая. Как вы думаете, доктор, она действительно раньше была разбита, или её разбили специально?

— Мне хочется думать, что мастер чинил разбитое. Но наверняка я не знаю. Я купил её на онлайн-аукционе несколько лет назад.

На торгах были представлены и другие вещи в технике «кинцуги» — золотой заплатки. Но я сразу же выбрал эту, матово-черную снаружи и покрытую глазурью цвета индиго внутри. Неоднородная глазурь с точечными вкраплениями серебристого цвета создавала впечатление той глубины звёздного неба, которую можно разглядеть только в мощный телескоп. Ночное небо на дне миски пересекали толстые трещины, залитые золотым лаком. Разбитую миску склеили, и после ремонта она стала только краше. Мне кажется, мастер, придумавший «кинцуги», был большим оптимистом.

— старое гинкго в саду

запутались в ветвях светлячки

мерцание летней ночи, — медленно проговорила Мичико.

Я посмотрел вопросительно, она поймала мой взгляд и добавила после паузы:

— Это хокку мой отец сочинил. Давно, когда я ещё маленькой была. Оно мне нравится. Напоминает мне о доме. А эта миска… она будто вся в светлячках.

— Пожалуй, — кивнул я.

— Знаете, я ведь не так давно узнала о своей номо-страховке, — девушка осторожно водила пальцем по рельефному золотому шраму. — Пару лет назад отец показал мне её и объяснил, как я могу ей воспользоваться. Я унесла бланк в свою комнату и долго его изучала. Если я правильно поняла, «Стандарт Плюс» выдаётся в случаях, когда решение принимают родители или опекуны, да?

— Именно, — подтвердил я. — Обычный «Стандарт» оформляется, если ребёнок сам обращается в «Nomokar Inc» за помощью, понимая, что у него проблемы с инвизом. Но такое бывает крайне редко. Инвизы — большие мастера манипуляции и с лёгкостью внушают своим подопечным, что в неурядицах виноват кто угодно, только не они.

Мне показалось, Мичико чуть поморщилась, когда я упомянул манипуляции. Похоже, ей было неприятно слышать, когда я отзывался об инвизах неодобрительно. Но здесь я не мог ей помочь. Моей работой было обеспечить её максимально правдивыми фактами, а факты были именно таковы.

— А что означают эти цифры в графе «Охотник»?

— Компания предпочитает держать реальные имена Охотников в секрете, поэтому используется только код.

— А нельзя встретиться с этим человеком?

— Боюсь, что нет, — покачал головой я. — Зачем вы хотели видеть его? Может я могу как-то его заменить?

Мичико бережно вернула миску на прежнее место.

— Я спросила, не особенно надеясь, что вы поможете мне найти его. Я пыталась это сделать ещё из дома, нащупать хотя бы какую-то ниточку, которая может привести к нему. Но… «Nomokar Inc» отлично заботится о персональных данных своих работников… А я… Я хотела бы спросить Охотника, не может ли он вернуть мне Одуванчика.

Здесь она сделала короткую паузу и закончила решительно:

— И мне кажется, я знаю ответ на этот вопрос: ведь если бы это было возможно, номо-страховка была бы не нужна.

— Вы правы, — подтвердил я, радуясь, что хотя бы в этой части мне не нужно было её переубеждать. — Инвизы, нейтрализованные номокаром, не возвращаются.

— А ещё… — кукольное лицо девушки напряглось и она бросила на меня короткий умоляющий взгляд. — А ещё меня мучает вопрос, не было ли Одуванчику больно, когда его затвайсили.

— О нет, не думаю, — сказал я. — Я видел сотни номо-имиджей, и ни на одном не было заметно даже тени удивления, не то, что боли. Они не видят опасности в человеке с номокаром и, думаю, даже не успевают понять, что происходит.

— И вероятность того, что Одуванчик был инвизом, практически стопроцентная, верно? «Практически». Значит, существует и вероятность ошибки?

— Вероятность ошибки существует всегда. Но… Понимаете… Вы всегда поступали, как он хотел, а не как того хотели вы. Это плохой знак, Мичико. Насколько я могу судить, в вашем случае ошибки не было, — мягко добавил я.

Девушка опустила голову, разглядывая свои маленькие, сложенные на коленях, руки. Мы помолчали. Похоже, у Мичико кончились вопросы. Теперь наступила моя очередь, и я бросил «пробный шар».

— Скажите, Мичико, — осторожно спросил я, — вы всё ещё сердитесь на своего отца?

Она посмотрела на меня растерянно.

— Я не знаю, — в её голосе звучало удивление. — Если бы вы задали мне этот вопрос вчера… Я правда не знаю. Если Одуванчик был инвизом, если Одуванчику на самом деле было неважно, что было хорошо для меня… Как говорится, ветер и цветок сливы не могут быть друзьями.

Она тряхнула головой, словно отгоняя печальные мысли.

— Я знаю, мой отец старался защитить меня. Но… Почему он не посоветовался со мной? Не дал мне попрощаться? Я не была готова, всё произошло так внезапно! Все эти годы я пыталась вернуться в тот день, когда мы сидели в саду за школьным стадионом, и объяснить ему… Объяснить себе…

Она прикусила нижнюю губу и я испугался, что она заплачет, но фарфоровая куколка не стала плакать. Она просто сидела, опустив голову, а я чувствовал себя препаршиво. В те далёкие времена, когда я подобно Мичико Ёсикаве сражался со своей потерей, мне никого не хотелось просить о помощи. Родители отвели меня к психологу, но я был так зол на них и вообще на всех взрослых, что практически не слышал ничего из того, что доктор говорил мне. Выйдя из его кабинета, я решил, что хочу разобраться в этом сам. И вот теперь я сижу в своём офисе напротив девушки, которая стесняется плакать в моём присутствии.

Я достал из папки номо-имидж инвиза Мичико и положил его на стол перед ней.

— Вы можете попрощаться с Одуванчиком сейчас, — негромко предложил я. — Мне почему-то кажется, вы уже готовы.

Она подняла голову и посмотрела на кусочек плотного картона на столе.

— Возможно, вы и правы. Наверное, пришло время отпустить его навсегда. Но… если можно, я хотела бы сделать это чуть попозже, когда я буду с ним наедине… Когда я буду одна.

— Конечно, — кивнул я, — моё присутствие не обязательно.

Мы снова немного помолчали. Сегодняшний разговор состоял почти сплошь из пауз, будто мы оба о чём-то размышляли.

— Я хочу поблагодарить вас, доктор, — сказала наконец Мичико. — За всё время, которое вы со мной провели. За вашу помощь и выдержку… Я знаю, я не самая терпеливая пациентка, и вам не всегда было со мной легко…

— Ну что вы… Это же моя работа. Я рад, что смог хоть чем-то помочь вам.

— Вы очень мне помогли, правда!

Рад был слышать это, но какая-то мысль, которую никак не удавалось поймать за пушистый хвост, всё кружилась у меня в сознании. Ах да, вот же: белоголовый паренёк-альбинос с детским прозвищем «Снежинка», которого отец Мичико послал на поиски своей якобы потерявшейся дочери, пытаясь склеить разбитую миску. Должен ли я рассказать Мичико о частном сыщике Дзиро Тадзири? И о том, что он внешне чертовски похож на её инвиза? Я никак не мог решить, как мне поступить, хотя время встречи с моей пациенткой подходило к концу.

— Ну что же, уважаемая Мичико… Мне страшно не хочется с вами прощаться, но… Я надеюсь, у вас никогда больше не появится повода обращаться ко мне или специалисту моего профиля, — подытожил я, от души надеясь, что это прозвучало не слишком высокопарно, хотя чего можно ожидать от человека в его семьдесят, как не высокого слога и сложносочинённых предложений.

Мы поднялись. Немного поколебавшись, я всё же решил постелить хотя бы тонкий слой соломки для своей пациентки на будущее:

— На прощанье, если позволите, я хотел бы дать вам небольшой совет, — я подождал, пока она улыбнётся и кивнёт. — Знаете, в этой жизни всякое бывает. Скажем, может случиться, что однажды вы встретите кого-то, кто напомнит вам вашего инвиза… — Мичико смотрела на меня во все глаза, и я продолжил, — может быть, он будет похож на него внешне, а может, у него будут похожие привычки… Например, ему тоже будет казаться забавным бросать камешки в пруд. Прежде, чем начать доверять ему, убедитесь, что он не целится в рыб или лягушек. Это простой тест, и его легко проходят те, кого мы хотели бы видеть своими друзьями.

Мичико, чуть помедлив, коротко кивнула и поклонилась. Я ответил симметричным поклоном, проводил её до двери и помог упаковаться в забавный прозрачный плащ. Закрыв за девушкой дверь, я вернулся в свой кабинет. Грозовая туча, висевшая над городом, вылила на него большую часть своих водяных запасов и теперь неспешно отползала в глубь материка. Закатное солнце протиснулось между двух параллельно плывущих облаков и залило город оранжевым и густым, как абрикосовый сок, светом. Один из любопытных солнечных лучей решил заглянуть в мой офис. Он пробежал по стенам, погладил корешки книг на стеллажах и нырнул на звёздное дно керамической миски, где от его тёплого прикосновения сразу же засияли золотые швы «кинцуги».

23. Доктор Свантесон, Стокгольм

День подходил к концу. Солнечный луч, играющий на дне миски «кинцуги», погас. Солнце зашло, и наступил «синий» час, когда в чернильном небе отчётливо виден тонкий серп луны, а звёзды ещё не проклюнулись. Глядя, как синий цвет постепенно набирает силу чёрного, я обдумывал разговор с Мичико. Какую вероятность ошибки я упомянул? Практически нулевую? Надеюсь, это правда. Я поднялся и пошёл в соседнюю комнату, где хранил свой архив. Длинные стеллажи, алфавитный указатель. Где-то здесь была та папка… Да, точно. Вот она — самая толстая на полке. Я осторожно вытащил её из стопки и сдул пыль с переплёта. Пациент Джаути Пасангре, 19 лет. Когда мы с ним познакомились, ему было столько же лет, сколько Мичико сейчас. Давненько это было. Люди иногда жалуются, что жизнь проходит слишком быстро, но я думаю, это не так. Если встречу сорокалетней давности помнишь, будто она состоялась вчера, это всего-навсего значит, что у тебя хорошая память.

Вернувшись в кабинет, я плюхнул увесистую папку на стол и принялся листать документы, собранные в ней. Сколько мне тогда было? Не больше тридцати. Тридцать один, если быть точным. Я только что закончил аспирантуру и получил лицензию на частную практику. Купил в жилом доме квартиру на последнем этаже с видом на Васастаден и перепланировал её под офис. Почти разобрался со своими детскими проблемами. Наконец, в том году у меня появился шанс поквитаться с компанией «Nomokar Inc», и мне приятно думать о том, что этот шанс не был мной упущен. Иск, связанный с прецедентом Акаму, серьёзно изменил деятельность компании и хотя бы частично оправдал существование прибора, названного по имени моего лучшего и, по сути, единственного друга.

Помню, как я ходил по пустому ещё кабинету и тщательно подыскивал место для своей дипломной работы в синем переплёте. Работа называлась «Общение с воображаемыми компаньонами: польза и вред для социализации детей в раннем возрасте». Благожелательная, а местами прямо-таки хвалебная рецензия на неё, напечатанная в солидном медицинском издании, грела сердце начинающего практика. Поставить её на полку или положить на стол? Оставив теорию позади, я ждал своих первых пациентов. Джаути Пасангре был одним из них. Он пришёл ко мне по направлению специалистов компании «Nomokar Inc», и признаться, я был немало удивлён их нахальством. Неужели они действительно считают, что я на их стороне? Одной из причин, по которым я выбрал свою специальность, было отчаянное желание покончить с этой компанией раз и навсегда. Номокар должен быть разрушен! Конечно, чем дольше я учился, тем яснее мне становилось, что обиженный ребёнок внутри меня может и не знать, что для него хорошо, а что — плохо. Понимание того, что произошло со мной на самом деле, пришло много позже. Однако я всё ещё не был готов признать людей из «Nomokar Inc» своими друзьями. Ни о каком сотрудничестве не могло быть и речи. Но однажды на моём столе зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Доктор Свантесон? Добрый день. Вас беспокоит Бруно Йенсен из «Nomokar Inc». Пожалуйста, дайте мне договорить, — торопливо добавил незнакомый мужской голос.

Я помолчал. На том конце провода терпеливо ждали.

— Ладно, — решил я. — Что вам угодно, господин Йенсен?

— Понимаете, — неуверенно начал он, — мы хотели бы попросить вас о помощи. К нам обратился один молодой человек…

На словах «попросить о помощи» я удивился. Моего удивления хватило на то, чтобы выслушать сбивчивый рассказ господина Йенсена до конца. Выяснилось, что у компании до сих пор нет штатного психолога (да неужели?). И что время от времени у их клиентов случаются нервные срывы (кто бы сомневался!). В этом случае они направляют их к лучшим психологам (как же, помню: я и сам, будучи клиентом компании, был отправлен к такому). Но сейчас никого из этих людей нет в Стокгольме (ещё бы, пора отпусков), а молодой человек — приезжий издалека и не может ждать (хм, похвальная забота о клиенте), к тому же господин Свантесон успел зарекомендовать себя как авторитетный эксперт в области, о которой идет речь (о да, капелька лести в процессе убеждения никогда не повредит), так что господин Йенсен был бы просто счастлив, если бы господин Свантесон нашёл время, и так далее, и тому подобное.

Я помедлил с ответом ровно столько, чтобы господин Йенсен с беспокойством окликнул меня.

— Господин Свантесон?

— Как зовут вашего клиента? — поинтересовался я и посмотрел на расписание завтрашнего дня, пока ещё полностью свободное.

— Его имя — Джаути Пасангре. Он живёт где-то на острове в Малайском архипелаге и прилетел в Стокгольм сегодня утром. Хелена… — господин Йенсен покашлял, — наша сотрудница сейчас занимается его размещением, он плохо ориентируется в европейском городе.

— Хорошо, — поразмыслив, согласился я, — передайте господину Пасангре, что я жду его завтра в десять часов.

Господин Йенсен выразил свою горячую признательность, и мы вежливо попрощались. Повесив трубку, я подумал с иронией, что взрослого человека не определяет количество прожитых им лет. Способность не бросить трубку, когда разговариваешь со своим давним врагом, характеризует взрослость гораздо точнее.

Джаути Пасангре не был в курсе наших разногласий с «Nomokar Inc», да и откуда бы он мог о них знать. Он пришёл точно в назначенное время. Его внешность соответствовала экзотическому имени. Как я понял из анкеты, заполненной неуверенными печатными буквами, он родился на острове, затерянного где-то в Индонезии. Это был юноша не старше двадцати лет — маленького роста, смуглый и жилистый, будто весь сплетённый из верёвок, с щегольскими тонкими усиками и блестящими карими глазами. Говорил он на ломаном английском, простыми, короткими предложениями, себя называл «Джаути из народа баджао», а ко мне почему-то обращался в третьем лице, как к «белому туану». После нашей беседы я выяснил, что «туан» на индонезийском значит «господин», но в тот момент я этого не знал, иначе настоял бы на более подходящем «доктор». Я предложил ему чаю и попросил рассказать, с чем он пришёл. Он охотно согласился, и я включил магнитофон, чтобы записать его историю. Похоже, он плоховато слышал, потому что предпочитал не отвечать на вопросы, а угадывать их. Я не перебивал его, давая выговориться. Рассказывая, он сильно волновался. Теребил свои короткие волосы, дёргал себя то за мочку уха, то за нос, вскакивал с места, подходил к окну, садился снова. Он кружил по моему кабинету, как дельфин по тесному аквариуму. Я наблюдал за ним, стараясь оставаться безучастным, но с досадой понимал, что у меня это плохо получается…

Запись на компакт-кассете SONY CHF 90

…если белый туан пожелает, Джаути расскажет всё по-порядку, с самого начала. Нет, Джаути не пьёт горячую коричневую воду. Нет ли у белого туана холодной воды? Да, такая подойдет. Какой необычный вкус, это что, вода с сахаром? Как это — «ледниковая»? А что такое «ледник»? А. Понятно. Джаути хотел бы посмотреть на ледник. Может быть, когда-нибудь. А белый туан бывал в Индонезии? Белый туан обязательно должен туда съездить. Там нет ледников и бутылок со сладкой водой. Зато там есть жаркое солнце, а вода плещется за бортом лодки — зеленоватая, прозрачная и солёная. Если наклониться и опустить лицо в воду, можно увидеть, как большие рыбы охотятся на маленьких. Джаути тоже хороший охотник. Все люди из народа баджао — хорошие охотники, потому что они — часть моря. А люди моря не живут на суше. Некоторые селятся в хижинах на сваях, построенных на мелководье. Но чаще предпочитают оставаться в своих «лепа-лепа». Это такие узкие лодки с высоким носом. В них баджао кочуют по морю между островами Сулавеси и Калимантан. Несколько лепа-лепа могут плыть в одном направлении, останавливаясь на ночёвки в тихих бухтах. Здесь баджао ловят рыбу и собирают трепангов. Трепанги хорошо продаются, потому что они вкусные. Белый туан когда-нибудь ел жареного трепанга? Белому туану непременно нужно попробовать. Джаути выберет несколько трепангов побольше и разожжёт жаровню на лодке вечером, когда солнце клонится к закату. На море в этот час тихо, если только кто-нибудь на соседней лодке не захочет спеть пару песен.

У родителей Джаути есть две лодки и хижина на сваях. Отец Джаути хорошо зарабатывает, потому что умеет глубоко нырять и долго оставаться под водой. Благодаря этому он может охотиться на рыб, плавающих у самого дна. Или собирать устриц, в которых растут жемчужины. Чтобы обнаружить пару хороших жемчужин, нужно наполнить устрицами целую лодку. Это сложно. За день придётся нырнуть не меньше ста раз. Мать помогает отцу, она тоже хорошо ныряет. Вместе они нашли много жемчуга. Отец начал учить Джаути нырять, когда Джаути было пять лет. Джаути до сих пор помнит своё первое погружение. Отец смастерил для него подводные очки из дерева и толстого стекла. Очки держатся на резинке, а перемычка у них из лески. «Погружайся медленно и плавно, как медуза, почуявшая шторм», — учил его отец. В первый раз они нырнули не слишком глубоко, но всё же Джаути удалось коснуться кораллового рифа. Какая-то пёстрая рыбка, проплывая мимо, задела Джаути своим плавником, как будто погладила ласково. Море приняло Джаути, как своего. Поэтому маленький Джаути быстро освоился под водой. Он ловил за хвост небольших акул, чтобы покататься. Акулы, даже небольшие, сильны и плавают быстро. Нет, Джаути не боится акул. У него есть нож. Джаути боится только духов моря. Духи моря нынче гневаются на людей. Джаути их понимает: всё изменилось за прошедшие годы. Раньше баджао ныряли за рыбой с подводным гарпуном. Сейчас рыбу глушат самодельной взрывчаткой, и коралловые рифы постепенно сходят на нет. В море стало меньше рыбы, меньше трепангов, меньше осьминогов. В море становится много пустой воды, в которой нет жизни. Когда-то отец учил Джаути, что нужно сказать мысленно, если повстречаешь духа моря. «Ты ищешь свою судьбу. Я ищу свою. Мы похожи. Мы оба — дети моря». Джаути больше не верит, что эта фраза может успокоить гнев морского духа. Поэтому он боится.

Но когда Джаути было восемь лет, страха не было. Он даже подружился с одним духом моря. Дух моря выглядел, как обычный мальчик из племени баджао. Он сидел в лодке с Джаути или нырял в воду вместе с ним. Он предупреждал Джаути об опасности. Однажды Джаути хотел заглянуть в небольшую нору в рифе, но его друг не дал ему этого сделать. Стоило Джаути немного отплыть, из норы высунулась зубастая морда ядовитой мурены. Джаути не поздоровилось бы, укуси она его. Духа моря звали Акаму. Но никто, кроме Джаути, его не видел. Даже младший брат Джаути, который всегда был рядом. Младший брат удивлялся, с кем Джаути разговаривает и чьим шуткам Джаути смеётся. Он рассказал об этом родителям, и те забеспокоились. Отец подробно расспросил Джаути, как выглядит Акаму, и утром следующего дня семья отправилась в соседнюю деревню к целителю. Целитель жил в доме на сваях, построенном на мелководье. Его лодка качалась на волнах, привязанная к мосткам у дома. Отец обрадовался, что им удалось застать целителя дома. Тот был пожилым человеком, но до сих пор любил подолгу пропадать в море. А дело, как считал отец, было срочным.

Целитель спросил, зачем его побеспокоили. Ему не понравилось, что он услышал. Он нахмурился. Он сказал, что не может определить, дружественный это дух или нет. И добавил, что это может быть началом султан-горячки. Мать Джаути заплакала. Отец… Джаути никогда не видел своего отца испуганным. Но в доме у целителя его отец потерял себя. Он вскочил и крикнул «Нет!» Тогда Джаути спросил, что такое султан-горячка. Отец виновато покосился на целителя. Тот удивился, что отец не рассказывал этой истории своим детям и посмотрел на отца строго. Целитель начал раскачиваться и говорить нараспев. Он рассказывал о временах, когда племя баджао жило на суше, как другие сухопутные народы. Однако уже тогда в племени баджао были люди, которые могли задерживать дыхание дольше, чем остальные. Это были отважные охотники. На своих лодках они не боялись плавать из моря Сулавеси в Яванское море или в море Сулу. Они ловили огромных черепах и продавали их панцири на рынках в самой Джакарте. В поисках редких видов рыб они ныряли так глубоко, что их барабанные перепонки лопались. После этого приходилось лежать неделю, прежде чем кровь переставала идти из носа и ушей, а голова больше не кружилась. Слух ухудшался, но нырять становилось проще. Белый туан зря удивляется. Это правда. В море слух не нужен, там чувствуешь кожей.

Случилось так, что у султана, на земле которого жили эти смелые люди, пропала дочь. Поговаривали, что её похитили морские духи. Никто не хотел с ними ссориться, и тогда султан повелел народу баджао взяться за поиски. Приказ был суров: найти его дочь, или не жить им больше на его земле. Как ни старались морские люди отыскать следы дочери султана, это им не удалось. Тогда они вернулись за своими семьями, погрузили жен, детей и имущество в лодки и уплыли в открытое море. С тех пор баджао кочуют по волнам, нигде не останавливаясь надолго. И даже если строят дом, то строят его в море, чтобы не нарушать запрет султана. Ведь его душа по-прежнему витает где-то здесь, как и души всех предков. И целитель грозно посмотрел на маленького Джаути и его брата, слушавших с почтением. Дух султана, продолжил он, до сих пор не знает покоя. Поэтому время от времени он является кому-то из людей баджао, меняя обличья. Это может быть молодой мужчина или красивая девушка, это может быть ребёнок. Дух зовёт человека отправиться на поиски дочери султана, обещая показать место, где она спрятана. Так начинается султан-горячка. Человек, поверивший духу, потерян для мира людей. Несчастный бросает семью, друзей и уплывает в открытое море, ведомый призраком. Он не думает ни о еде, ни о питье, и скоро погибает под палящим солнцем от жары и жажды. Удержать его невозможно, разве что держать всё время связанным. Султан-горячка смертельна для баджао. Если есть хоть малейшее подозрение, что новый друг Джаути имеет к ней отношение… Целитель покачал головой. Надежды на спасение нет.

Маленький Джаути пытался возражать. Он крикнул, что Акаму никогда не просил его бросить семью и плыть на чьи-то поиски. Но отец Джаути приказал сыну не вмешиваться в дела старших. Он спросил целителя, есть ли какие-то способы вылечить султан-горячку в самом начале. Можно попробовать перехитрить духа, ответил тот. Сплести корзину из коры мангровых деревьев. Найти нитку старого жемчуга, чем старше, тем лучше. Ещё понадобится черепаховый гребень, которым ни разу не причёсывались. Жемчуг и гребень положить в корзину, плотно её закрыть и накрепко привязать под водой к свае дома, где живёт семья. Когда дух султана наведается снова, ему нужно сказать: «Дочь под домом, пока я в доме». Обманутый дух подумает, что дочь его найдена, и не будет тревожить людей из этой семьи. Отец Джаути удивился доверчивости духа и спросил, действительно ли такой простой трюк может сработать. Целитель пожал плечами и сказал, что у него нет других советов. С султан-горячкой шутки плохи. Даже белые туаны не могут с ней совладать. Он слышал, как однажды семья баджао отвезла заболевшего охотника в лечебницу на острове Сулавеси. Обратно они вернулись без него. Белые туаны объяснили им, что не могут его вылечить, но могут отвезти его в другую лечебницу, где живут такие же безумцы. Там за ним будут хорошо присматривать. Целитель добавил, что он не винит эту семью за то, что они оставили своего родича на суше. Это лучше, чем держать несчастного связанным в лодке.

Отец Джаути был благодарен целителю за совет. Он оставил ему в подарок новую сеть для ловли рыбы, в которую мать Джаути вплела десятки тяжёлых раковин вместо грузил. Семья вернулась домой, и отец совершил обряд с корзиной. Он взял обещание с Джаути, что тот перестанет водиться с Акаму. Джаути не мог ослушаться отца и старался не обращать внимание на Акаму. Но тот всё равно приходил. Джаути однажды спросил его, знает ли он о дочери султана. Акаму не знал. А не пугает ли его корзина, привязанная к основной свае дома? Акаму рассмеялся. Поплывём лучше нырять у северного рифа, я недавно видел стайку рыб-бабочек, предложил Акаму, ты давно хотел их увидеть. Он был хороший друг, Акаму. У белого туана есть хороший друг? Жаль. А в детстве? Был у белого туана хороший друг в детстве? Тогда белый туан должен понимать Джаути. Джаути видит, что белый туан понимает.

Через пару недель на остров, где на мелководье стоит хижина семьи Джаути, обрушился тайфун. Баджао умеют определять надвигающуюся непогоду. Джаути был неопытен и оценил свои силы неверно. Он думал, они с братом успеют проверить ловушки для крабов и вернуться в бухту до шторма. Но они не успели, и их лодку отнесло далеко в море. Их носило по открытой воде несколько дней, и отчаянье завладело Джаути. Он подумал, что пора им прощаться с жизнью. К счастью, Акаму был с ними. Он всё время подбадривал Джаути, разговаривал с ним. Младший брат слушал эти разговоры со страхом, он считал, что Джаути окончательно сошёл с ума. На вторую ночь, когда в небе зажглись звёзды, Акаму разбудил Джаути. Он напомнил ему, как отец учил его находить путь к суше по созвездию Камбалы. И Джаути вспомнил! Джаути думает, что только благодаря Акаму им с братом удалось вернуться домой. Однако отец Джаути не испытывал к Акаму никакой благодарности. Он по-прежнему считал, что Акаму — коварный дух моря, который отнимает у него сына. Поэтому он отвёз Джаути в лечебницу на острове. Джаути не хотел ехать. Он кричал и плакал от бессилия. Мать Джаути умоляла отца не делать этого. Она боялась, что белые туаны заберут у неё сына. Отец пообещал не оставлять Джаути у белых туанов. Он только хочет их спросить, не знают ли они какого-то способа отвадить духа моря.

В лечебнице на острове была большая очередь. Все хотели попасть на приём к белому туану. Говорили, он помог многим. Отец с Джаути провели в очереди целый день. Только к вечеру они зашли в кабинет. Белый туан начал задавать вопросы. Отец с Джаути не понимали ни слова. Тогда белый туан позвал переводчика. С переводчиком дело пошло быстрее. В тот день Джаути решил, что он обязательно выучит язык белых туанов. Джаути хочет всё понимать сам. Расспросив Джаути, белый туан сказал, что в этой лечебнице нет целителя, который взялся бы за этот случай. Нужно ехать в большой город и оставлять там Джаути. Отец Джаути колебался. Он смотрел на сына с печалью, будто прощался с ним. Джаути сильно испугался. Он понял, что отец хочет оставить его на суше. Тут белый туан хлопнул себя по лбу. Он быстро что-то объяснил переводчику. Переводчик закивал в ответ и перевёл его слова отцу Джаути. Оказалось, к белому туану недавно приехал друг. Очень, очень издалека, из места более далекого, чем сама Джакарта. Отец уважительно поцокал языком. Никто из баджао не бывал дальше Джакарты. Переводчик добавил, что белый туан считает, его друг может помочь. Сейчас они все вместе отправятся к нему, потому что белый туан закончил работу на сегодня.

Друг белого туана жил в бунгало на берегу. Он сидел на корточках около костра и жарил рыбу-губана. Кожа на лице и плечах у него была ярко-красная, а на боках — белая. Видимо, друг белого туана слишком долго был на солнце. Джаути решил называть его красным туаном. Красный туан был рад гостям. Он пригласил всех поужинать с ним. Отец Джаути вежливо отказался, но красный туан настаивал. Он сходил к морю и принёс садок, в котором трепыхались две большие рыбы. Теперь хватит на всех, улыбнулся он, а переводчик перевёл. Пока рыба жарилась, белый туан объяснил своему другу, зачем они пришли. Отец Джаути спросил, правда ли, что красный туан может прогнать злого духа? Красный туан стал серьёзным. Он сказал, что сначала они поужинают, потом он выспится, а завтра с утра пусть приходят и переводчика с собой прихватят. После ужина Джаути с отцом вернулись на лодку. Джаути долго не мог заснуть. Он ждал Акаму, чтобы предупредить его. Но Акаму не пришёл той ночью. Видимо, он мог чувствовать только опасность, грозившую Джаути.

Утром они снова пошли к туану с красным лицом. С помощью переводчика отец Джаути рассказал о султан-горячке и о том, что ждёт тех, кто ею заболел. Красный туан слушал внимательно. Он расспросил Джаути. Джаути стоял на том, что Акаму никогда не причинял ему зла. Отец прикрикнул на Джаути. Ты же слышал целителя, сын. Дух султана может прийти в любом обличье. Что если он хочет перехитрить нас? Мы же стараемся обмануть его с помощью корзины. Кто знает, на какие уловки он готов, чтобы вернуть дочь. Переводчик переводил разговор для красного туана. Тот слушал, не пропуская ни слова. Наконец он хлопнул себя по коленям, будто что-то решил, и поднялся. Он сходил в бунгало и принёс оттуда небольшую коробочку с окошком. Отец объяснил Джаути, что это такое. Он уже видел такие у белых туанов раньше. Это была коробочка для картинок. Белые туаны смотрели в окошко на лодку или рыбу, и из неё появлялась картинка с изображением лодки или рыбы. Некоторые баджао боялись этих коробочек. Они заслоняли свои лица руками, но отец Джаути был смелым человеком. Поэтому у него дома на стене висела картинка с его изображением. Он получил её от белого туана, когда позволил тому посмотреть на себя через окошко. Теперь Джаути знает, что такие коробочки называются фотокамерами. Он часто видит их у белых туанов, которые приезжают в гости к баджао. Но маленький Джаути был сильно удивлён.

Красный туан слушал объяснения отца Джаути и кивал согласно. Потом он сказал, что эта коробочка для картинок — особенная. Если посмотреть через её окошко на кого-то, тот навсегда исчезнет. Отец Джаути вскочил и загородил собой сына. Нет, засмеялся красный туан, для живого человека эта штука безопасна. Она придумана для того, чтобы прогонять злых духов. Чтобы успокоить отца, красный туан навёл окошко коробочки на переводчика. Тот спокойно оставался в тени пальмы. В коробочке что-то щёлкнуло, и из неё выпал листок бумаги. На нём была видна пальма, но человека под ней не было. Красный туан объяснил, что раз злых духов нет, то и на карточке их не будет. Теперь, сказал он, дело за вами. Если вы точно решили избавиться от Акаму, эта штука вам поможет. Но вы должны понимать, что Акаму исчезнет навсегда. Он никогда больше к вам не вернётся.

Джаути отчаянно замотал головой. Нет, он не хочет, чтобы Акаму исчезал! Отец прикрикнул на Джаути, а красный туан посмотрел на него с сочувствием. Слово за твоим отцом, малыш, сказал он. Отец вытащил мешочек с жемчугом. Мать Джаути хранила там лучшие жемчужины. Она мечтала отправить своих сыновей учиться в школу на острове. Баджао разрушали рифы, и море мстило им. Море больше не хотело кормить морской народ. Детям нужно перебираться на сушу. Им нужно учиться. Отец показал несколько больших жемчужин красному туану. Он спросил, хватит ли этого для оплаты. Но красный туан отказался брать жемчуг. Он объяснил, что находится на острове по делам своей фирмы. Фирма занимается охотой на злых духов, и случай Джаути можно рассматривать, как испытание для коробочки. Если народ баджао страдает от султан-горячки, коробочка может помочь. А жемчуг лучше продать, чтобы потратить деньги на учебу для детей. Джаути удивился, откуда красный туан знает, зачем мать бережёт жемчужины. Может, он умеет читать мысли других людей, подумал Джаути.

Красный туан похлопал Джаути по плечу. Ну, малыш, сказал он. Познакомишь меня со своим другом? Джаути помотал головой. Нет-нет, ответил он. Но отец смотрел на него грозно. Джаути вспомнил, что Акаму никто не видит, кроме него. Может, красный туан не увидит его тоже? Он давно ко мне не приходил, на всякий случай солгал Джаути. А когда он обычно приходит, поинтересовался красный туан. Когда я в море и собираюсь нырять, выпалил Джаути и пожалел, что не солгал снова. Что ж, улыбнулся красный туан. Поплаваем? Все вчетвером они пошли к лодке, которую отец привязал к пальме у берега. Они сели в лодку: Джаути сел на самом носу, следующим сел красный туан, за ним был переводчик, и на корме устроился отец. Отец вывел лодку в море. Джаути закрыл глаза и стал просить духа волны, чтобы тот раскачал лепа-лепа посильнее. Пусть красный туан уронит злую коробочку в море! Но духу волны не было дела до горя Джаути. Вода оставалась спокойной и прозрачной, под лодкой мельтешили мелкие рыбёшки. Идеальная погода для ныряния. Джаути открыл глаза. Акаму сидел рядом с ним и улыбался. Берегись, крикнул ему Джаути. Но красный туан был быстрее. Он видел Акаму! Он поднял коробочку к глазам и посмотрел на Акаму через окошко. Джаути до сих пор помнит сухой звук щелчка. Джаути ненавидит фотокамеры. Джаути разбил бы их все до единой, если бы мог. Но тогда он ничего не понял. Акаму исчез, а красный туан сказал, что можно возвращаться. Дело сделано, добавил он. Отец Джаути недоверчиво покачал головой, но развернул лодку носом к суше. Когда они причалили и сошли на берег, красный туан протянул отцу Джаути картонку, выпавшую из коробочки. Отец молча покрутил её в руках и, не глядя на Джаути, отдал карточку ему. Джаути хранит эту карточку. Если белый туан хочет посмотреть… Да. Это Акаму в тот день. Белый туан может видеть, как Акаму улыбается. Злые духи так не умеют. Белый туан согласен?

Это ещё один листок, который красный туан дал Джаути. Джаути хранит его вместе с карточкой Акаму. Этот листок пригодился Джаути позже. Что было потом? Потом родители Джаути выгодно продали жемчуг и отправили Джаути учиться. Джаути охотно пошёл в школу. После того, что случилось с Акаму, он не хотел больше нырять. Радость моря покинула его. Нет, младший брат Джаути в школу не пошёл. Он хотел оставаться морским охотником. Два года назад он погиб от кессонной болезни. Баджао часто умирают от неё. Гораздо чаще, чем от султан-горячки. Джаути вообще думает, что султан-горячка — это просто сказка. В школе он научился читать на языке белых туанов. На листке, который красный туан дал ему, Джаути нашёл адрес фирмы красного туана. Джаути целый год работал на рыболовной шхуне в Южно-Китайском море. Он скопил денег и поехал в Джакарту. Никто из баджао никогда не ездил дальше Джакарты, но Джаути уже не был человеком моря. Поэтому он не отступил, даже когда ему пришлось сесть в самолёт. Это огромная летающая лодка. Белый туан летал на таких? Белый туан — смелый человек. Джаути было страшно. Но когда он посмотрел в окно, он увидел внизу облака. Они проплывали под брюхом летающей лодки, как коралловые рифы. Небо похоже на море, понял Джаути. И перестал бояться…

Конец записи

Я покрутил в руках поцарапанный пластмассовый футляр с красно-белой кассетой, открыл его и зачем-то проверил, как на кассете крутится колёсико с намотанной на него плёнкой. Колёсико подавалось с трудом, но пожелай я прослушать запись, думаю, проблем бы не возникло. Где-то в кладовке лежал древний магнитофон Sony, на котором я когда-то записывал рассказы своих пациентов. На нём же я слушал свой любимый Пинк Флойд — до тех пор, пока на смену винилу и плёнке не пришли компакт-диски. Отложив кассету в сторону, я взял в руки копию номо-имиджа Акаму. Улыбающийся загорелый мальчишка сидел в узкой лодке, за его спиной виднелось море и небо с облаками. На картонке не было ни серийного номера номокара, ни регистрационного кода Охотника. Они стали обязательными только после иска Джаути Пасангре, который он подал в компанию с моей помощью.

24. Доктор Свантесон, Стокгольм

Тем летом Джаути Пасангре прилетел в Стокгольм из Джакарты, с небольшими приключениями добрался до офиса компании «Nomokar Inc» и объявил девушке на ресепшене, что ему необходимо увидеться с неким «красным туаном». В ответ на её недоумение он выудил из кармана пёстрых шорт какие-то бумаги, тщательно завернутые в несколько слоёв полиэтилена. Распеленав свёрток, он вручил девушке листок, сложенный вчетверо. Развернув его, та обнаружила, что это — рекламная листовка компании десятилетней давности, выгоревшая и потёртая на сгибах. В углу листовки значился адрес компании. Девушка, всё ещё ничего не понимая, снова посмотрела на пришедшего вопросительно. Тогда он протянул ей кусочек плотной бумаги, в котором она сразу распознала номо-имидж. Дело понемногу разъяснялось. Через некоторое время к господину Пасангре вышел какой-то человек и увёл его к себе в кабинет.

Служащий компании, беседовавший с Джаути Пасангре, был к нему внимателен. Он подробно расспросил о встрече с «красным туаном», и подтвердил, что это был сотрудник «Nomokar Inc», который в 1968 году действительно летал по делам компании в Юго-Восточную Азию. Вернее, он летал туда в отпуск, но поскольку в те времена молодая компания активно рекламировала своё изобретение, он взял с собой номокар, чтобы при случае показать его заинтересованным людям. К сожалению, встреча с этим человеком невозможна, он погиб в семидесятом при обстоятельствах, которые сотрудник компании не счёл возможным раскрыть. Джаути не удивился, он был убеждён: красному туану отомстили морские духи, за которыми тот охотился. Однако, несмотря на злую коробочку, красный туан ему нравился, и Джаути огорчился известию о его смерти. К тому же теперь не было никого, кому он мог бы задать свой вопрос, ради ответа на который он добрался до самой Джакарты и немного дальше. Служащий компании уточнил, о каком вопросе идёт речь, а услышав, что интересовало господина Пасангре больше всего, отрицательно покачал головой. Нет, сказал он твёрдо, мальчика, изображённого на номо-имидже, вернуть нельзя. Компания «Nomokar Inc» гарантирует, что инвизы, нейтрализованные номокаром, не возвращаются.

Думаю, Джаути не понимал всего, что объясняли ему служащие компании. Но в какой-то момент ему стало кристально ясно, что Акаму не вернётся. Никогда, во веки веков, как и предупреждал красный туан. Вероятно, тогда с Джаути и приключилось нечто, что господин Йенсен охарактеризовал как «нервный срыв». Йенсен бросился искать психолога, не найдя которого, позвонил мне.

Выслушав рассказ Джаути, я понял, что «красный туан», принимая решение о твайс-инвиз процедуре, ошибся. Несмотря на свою невидимость, Акаму не был ни морским духом, проклявшим народ баджао, ни инвизом, преследующим свои собственные недобрые цели. Видимость, невидимость — кто вообще сказал, что этот признак имеет хоть какое-то отношение к тому, что люди вкладывают в слово «друг»? Акаму был классическим воображаемым другом. Инвизы равнодушны к тем, к кому они приходят, а Акаму помогал Джаути избежать опасности. У инвизов случаются идеи, до которых ребёнок сам никогда бы не додумался, а Акаму не советовал Джаути ничего из того, что тот не знал бы сам. Мурена в норе? Об этой опасности Джаути рассказывал отец, Акаму лишь напомнил ему об этом. Созвездие Камбалы и потерянная в открытом море лодка? От волнения Джаути забыл об этой возможности, а Акаму помог ему вспомнить. Акаму не был себялюбцем, не требовал развлечений и не подначивал своего друга дырявить чужие лодки из желания посмотреть, как забавно они будут тонуть. Акаму действовал в интересах Джаути, но пришёл «красный туан» и нажал на чёртову кнопку. Акаму затвайсили зря.

Я не сразу поделился своими выводами с Джаути Пасангре. После первой сессии последовала вторая, потом третья и четвёртая. Мы беседовали не торопясь, и я прилежно использовал терапевтические техники, которым меня обучали. А он всё время повторял, что Акаму не мог быть злым, просто не мог! И когда я наконец набрался смелости и подтвердил, что Акаму не был коварным морским духом, Джаути не расстроился, а обрадовался. Он вскочил и испустил вопль, перепугавший, должно быть, всех моих соседей. С трудом успокоившись, он сел напротив. Его карие глаза блестели. Если бы я догадался раньше, что моему пациенту станет легче просто от признания того, что его друг не был монстром! Мне отчаянно хотелось сделать что-то действительно полезное для него, и постепенно у меня сложился план. Я обсудил его с Джаути и, заручившись его согласием, подождал очередного звонка из компании. Справедливости ради: компания вела себя безукоризненно. Она исправно оплачивала жильё моего пациента и мои счета за его поддержку. Господин Йенсен звонил мне лично, чтобы назначить следующую встречу, и мы светски договаривались о времени, вежливые, как два дипломата на приёме у короля Карла Густава. Тон наших переговоров не становился теплее; Йенсен был предельно корректен, я — демонстративно холоден. Поэтому в тот день, когда я объявил ему о желании моего пациента подать судебный иск на компанию, голос господина Йенсена даже не дрогнул.

— Спасибо за информацию, — бесстрастно откликнулся он. — Я немедленно извещу об этом наш юридический отдел. Могу ли я поинтересоваться, что является целью этого иска?

— Все требования будут перечислены письменно, — уклонился от прямого ответа я. Пусть поволнуется!

Судебного иска, однако, не потребовалось. В тот же день со мной связались юристы компании и заверили в том, что они готовы рассмотреть требования господина Пасангре со всей внимательностью. Возможно, нам удастся договориться без привлечения судебных инстанций.

Я полистал папку, лежащую передо мной на столе и нашёл слегка помятую страницу с этими требованиями. Бумага пожелтела, но текст до сих пор отчётлив. Я сам напечатал перечень из трёх пунктов на портативной пишущей машинке «Facit TP3», занимавшей в те времена почётное место в моём кабинете. Теперь старушка на заслуженной пенсии, но иногда я всё же набираю на ней какой-нибудь недлинный текст, просто чтобы дать возможность механизму поразмяться. Мне нравится мягкий шорох её каретки и яркий оттиск её литер на бумаге.

1. Компания «Nomokar Inc» должна признать ошибку, совершённую в отношении Акаму, воображаемого друга господина Пасангре. Акаму не был инвизом, и твайс-инвиз процедура не была необходимой.

2. Компания «Nomokar Inc» должна выплатить господину Пасангре солидную материальную компенсацию за нанесённый ею ущерб.

3. Компания «Nomokar Inc» должна разработать процедуру, которая помогла бы в будущем другим людям избежать ситуаций, подобных случаю с Акаму.

Этот немудрёный документ я отдал господину Йенсену, когда тот явился за ним лично, оказавшись при этом вполне нормальным парнем. Чёрт, со всеми этими воспоминаниями я мог начисто забыть поздравить Бруно! Я торопливо достал свой мобильный и проверил календарь. Уф. Напоминалка стоит, день рождения у него только через неделю. Хорошо.

После того, как список попал в юридический отдел, события замелькали, как страницы книги, оставленной на скамейке в ветреную погоду. Бруно, то есть господин Йенсен, уведомил меня, что компания согласна со всеми тремя пунктами. Перед господином Пасангре извинились, и он принял извинения с исключительно довольным видом. С компенсацией получилось не так гладко. Я настаивал на значительной сумме: иногда, знаете ли, недостаточно простого «прости» или «извини, мне жаль». Компания была готова заплатить чувствительный штраф, но тут заупрямился Джаути. У него есть лодка, у него есть море. Родители ещё не старые, ему не нужно пока их поддерживать, а заработать денег для себя он и сам прекрасно может. Тогда я предложил перевести эти средства в пользу какого-нибудь экологического проекта в его краях. После того, как Джаути понял, что такое «экологический», он пришёл в восторг и хотел было снова завопить на весь Васастаден. К счастью, я успел его остановить. Насколько я знаю, деньги были перечислены в программу по охране коралловых рифов, которую Всемирный фонд дикой природы проводит в море Сулавеси, родном море Джаути.

Над третьим пунктом списка мы работали вместе с Бруно Йенсеном. Согласно нашим рекомендациям была введена обязательная экспертиза, предшествующая твайс-инвиз процедуре. Чтобы исключить возможность некорректного применения номокаров, все устройства были занесены в специальный реестр. Отныне на номо-имиджах обязательно указывались серийный номер номокара и код Охотника, твайс-инвиз процедуру осуществившего. Номо-страховки обеспечивали необходимую психологическую помощь в случае, если привязанность к инвизу была чересчур сильной. Мы помирились с компанией и подружились с Бруно.

Наверное, я мог бы сказать, что моя воображаемая миска «кинцуги» засияла всеми своими золотыми швами, но всё же в ней остался один скол, одна трещина, которую не удалось залакировать. Есть вещь, с которой я никогда не смогу примириться. Вещь, которую я не могу простить компании «Nomokar Inc», даже если мне удалось принять потерю своего друга, кем бы он ни был.

Но чёрт меня побери, Боссе мог бы и промолчать в тот день, когда моя семья в полном составе пришла в офис безымянной и никому не известной фирмы, а её представитель подробно рассказал о действии маленькой коробочки, больше всего похожей на камеру полароид.

— Так значит, больше никакого Карлсона? — воскликнул мой братец, схлопотав от меня самый яростный взгляд, на которой я только был тогда способен.

— Да-да… — задумчиво сказал человек с адской коробочкой в руках и повторил эту фразу на английском, словно пробуя её на вкус, — No more Karlsson. NoMoreKar.

25. Джефф по прозвищу «Барабанщик», Токио, книжный магазин «Гинза»

On the farm, every Friday

On the farm, it’s rabbit pie day…

(«Run, Rabbit, Run!» song, 1939)

Джефф вышел из метро и огляделся. На город спускались сумерки, и рекламные огни, тусклые в дневном свете, становились всё ярче. По улице сновали толпы людей. Ошалевшие от впечатлений туристы, не опуская телефонов и камер, фотографировали всё, что попадало в поле их зрения. Забавного вида прохожие, разодетые, как на карнавале, деловито шпарили мимо, подчёркнуто не замечая интереса, вызванного их прикидом. Несколько девчушек, наряженные в короткие чёрные платьица и белые фартучки, раздавали глянцевые буклеты всем желающим. Одна из них приглашающе помахала Джеффу рукой, и он, заинтересовавшись, подошёл. Девчушка, быстро пролопотав что-то тоненьким голосом, вручила ему листовку. «Домо аригато», — поблагодарил её Джефф, и она засмеялась. Джефф, ожидавший увидеть рекламу секс-шопа, почувствовал себя пристыженным: на листовке его сердечно приглашали в некое «мэйдо-кафе», где официантки в костюмах французских горничных будут счастливы предложить ему вкусный обед и приятную беседу.

Мимо шумно протопала компания Спайдерменов всех размеров и комплекции, самому маленькому было лет шесть, и он цеплялся за руку другого, изрядно упитанного, Человека-Паука. Стайка девиц в розовых и голубых париках, в белых гольфах и платьях с матросскими воротниками, стояла вокруг груды розовых и голубых рюкзачков, брошенных прямо на асфальт. Каждая из девиц держала по пластиковому стакану с соломинкой, изредка к нему прикладываясь: видимо, морячки проголодались и остановились перекусить фруктовым соком. Джефф снисходительно наблюдал за разноцветной суетой, как взрослый присматривает за детьми на игровой площадке. Он уже понял, что попал куда-то вроде японского Диснейленда, только не в огороженном пространстве, а прямо на городской улице.

В Диснейленде Джефф не раз бывал сам и возил туда своих подружек, так что вряд ли его можно было удивить видом подростков с подрисованными усами, упакованных в плюшевые комбинезоны насыщенного бирюзового цвета — их здесь было особенно много. Впрочем, одному такому комбинезону всё же удалось привлечь внимание Джеффа. Да что там «привлечь» — он чуть ли не подпрыгнул от неожиданности, когда пацанчик дунул в небольшой свисток и заячьи уши, до этого смирно свисавшие с бирюзового капюшона, внезапно подскочили во всю свою немаленькую длину, как наэлектризованные. Плюшевый, донельзя довольный изумлённым видом Джеффа, захихикал и крупными прыжками ускакал к пешеходной зебре. Заячьи уши, моментально увядшие, упрыгали вместе с ним.

Джефф посмотрел на другую сторону улицы. Напротив высилась громада внушительного, похожего на гигантскую дубовую бочку, здания. На его чёрном матовом фасаде красовался огромный, в несколько этажей, рекламный плакат с изображением синего — синее не бывает — кролика. Одной лапой кролик-великан приподнимал чёрную повязку, из-под которой сверкал его рубиновый глаз, а другой указывал вниз, на вереницу разноцветных иероглифов, где Джеффу были понятны только цифры. Учитывая, что они обозначали сегодняшнюю дату, смысл сообщения был, в общем-то ясен: приходите, гости дорогие, такого-то числа на меня, красноглазого, полюбоваться. Видимо, это и был книжный магазин «Гинза», в котором отец Отличницы собирался презентовать свою новую книгу. «Нифига себе плакатик, — присвистнул Джефф, оценив масштабы кроличьей личности. — Развела меня японочка, как последнего простофилю. Кролик-то, похоже, настоящая звезда».

Озадаченно почесав в затылке, Джефф пошёл к переходу, где, дожидаясь зелёного света для пешеходов, он пропустил целый выводок ярко-красных картов, за рулём которых сидели вполне себе взрослые люди в разномастных костюмах — Джефф опознал только жизнерадостного Супермена, остальные, похоже, изображали героев японского аниме. Ему понравилась одна блондиночка в костюме цвета яичного желтка с огромными нарисованными глазами на капюшоне, но времени разглядеть её получше не было: карты с тарахтением умчались, а Джефф вместе с пёстрой толпой пересёк улицу. Многие направлялись туда же, куда и он: в здание с огромным кроликом на фасаде.

Оказавшись на первом этаже магазина, Джефф первым делом хотел найти себе какую-нибудь провожатую посимпатичнее, но приглядевшись к посетителям, понял, что провожатые ему не потребуются. То там, то сям над толпой восставали бирюзовые заячьи уши, и их гордые владельцы обозначали пусть следования яснее некуда. «Следуй за синим кроликом, старина», — пробормотал Джефф себе под нос и уверенно двинул за ближайшим плюшевым комбинезоном.

В просторном атриуме на втором этаже обнаружилась целая вереница фанатов, чинно ожидающих, пока их пропустят в картонные ворота, установленные на входе. Бирюзовый комбинезон радостно навострил уши и с победным воплем ринулся занимать очередь. Джефф встал за ним, а чтобы не терять время зря, решил ещё раз полистать рекламный буклет, который вручила ему Отличница. В буклете для англоязычных гостей Страны восходящего солнца особо подчёркивалось, что автограф-сессия господина Ёсикавы не предполагает раздачи автографов всем желающим. Уважаемый господин Ёсикава любезно подпишет десять экземпляров новой книги под названием «Синий Кролик и Пудинг из Тапиоки», и они будут разыграны среди пришедших на его мероприятие.

Если раньше Джефф задавался вопросом, почему господин Ёсикава не поступит, как все нормальные люди — не положит около себя стопку книг и не начнет их подписывать всем подряд, то теперь, окинув взглядом очередь, он понял, насколько эта идея была абсурдной. Заодно стало ясно, почему в картонных воротах образовалось столпотворение: чтобы подтвердить своё участие в лотерее, поклонники творчества господина Ёсикавы во что бы то ни стало желали проштемпелевать свою фанатскую карточку, и двое волонтёров на входе трудились, не покладая деревянных штампов. Джефф в лотерее участвовать не собирался, да и фанатской карточки у него отродясь не было, так что он прошёл ворота без задержки, уклонившись от щедрого предложения поставить оттиск прямо на руку.

Зал был битком. Те, кто вошёл в него первыми, гордо восседали на стульях, поставленных рядами. Остальные устраивались как могли — стояли, прислонившись к стенам, или сидели на полу. Отличница была права: помимо темноволосых смешливых подростков, лопочущих по-японски, в зале можно было увидеть и взрослых людей с европейской внешностью. Последовав универсальному правилу путешественника «веди себя, как местные», Джефф нашёл себе козырное место на полу около стены, откуда открывался отличный вид на невысокий подиум. Ему даже удалось вытянуть ноги, заняв при этом раза в три больше места, чем понадобилось его японским соседям. Но он при всём своём желании не смог бы сложиться так компактно, как это делали они.

Сначала на подиум вышла улыбчивая женщина, и все притихли. Она отрывисто произнесла несколько коротких предложений, соседи Джеффа радостно закивали, переглядываясь и толкая друг друга локтями. Все зааплодировали, и на подиуме появился невысокий круглолицый человек. Одет он был в просторные штаны и такую же широкую рубаху, а на голове у него красовалась маленькая шапочка, точно такая же, как на фотографии с рекламного буклета, только на сей раз она была тёмно-серого цвета и, кажется, с каким-то мелким рисунком. Зал немедленно отсалютовал бирюзовыми ушами, а те, кто не позаботился обзавестись этим полезным приспособлением, встали со своих мест и хлопали в ладоши, как сумасшедшие.

Человек в шапочке учтиво поклонился и сел за стол, на котором лежала стопка новых книг. Как по команде, аплодисменты смолкли, все вернулись на свои места, и в зале снова стало тихо. Господин Ёсикава взял первую книгу и о чём-то спросил зал. Взметнулось несколько рук, улыбчивая женщина приглашающим жестом поманила одного из вызвавшихся, и счастливчик протиснулся к микрофону, установленному в проходе. Джефф подивился организованности процесса, но его беспокоило отсутствие главного фигуранта. Где же зверюга, на которую ему предстоит охотиться? Он, прищурившись, внимательно рассматривал человека на подиуме, стараясь уловить ту еле заметную рябь, которая предшествовала проявлению инвизов. Но пространство вокруг господина Ёсикавы было спокойным.

Господин Ёсикава отложил подписанную книгу и взял следующую, к микрофону подошла рыженькая девчушка вполне европейской наружности. Сбиваясь от смущения, она сказала по-английски, что обожает мангу про Синего Кролика и что специально приехала в Японию, чтобы увидеть человека, который эту мангу придумал. Не будет ли господин Ёсикава так любезен нарисовать Синего Кролика на форзаце одной из книг? Это, по мнению девчушки, был бы самый лучший автограф для любого фаната. В зале одобрительно закивали, а господин Ёсикава вежливо поблагодарил девчушку за внимание к его работе — выговор у него был, как у английского лорда! — и взял карандаш из стакана, стоящего на столе. Едва он начал рисовать, воздух вокруг него задрожал, и на столе появилась небольшая, размером примерно с кота, фигурка зверька с длинными ушами.

«Ипоски-горо-дово», — пробормотал про себя Джефф. Этим сложным словом (а простых у русских и не бывает) обычно выражала своё изумление его русская подружка. Так она поприветствовала одного приятеля Джеффа, который в свой почти тридцатник до сих пор носил железки в носу, щеголял стальными туннелями в ушах и каждое утро любовно, с пенками, гелями и феном, укладывал свой фиолетовый ирокез — как в детстве залюбил панковать, так до сих пор и не поумнел. То же самое она, округлив свои невероятные серо-зелёные глаза, пробормотала, когда в ресторане им принесли трёхэтажный гамбургер размером с некрупный именинный тортик — Джеффу хотелось удивить её настоящим американским бургером, и, судя по её зубодробительной скороговорке, ему это удалось. В общем, как Джефф понял, это «ипоски-горо-дово» полагалось поминать при виде чего-то выдающегося. Синий Кролик, определённо, в эту категорию попадал. Он был синий, он был нарисованный, и, несмотря на эти обескураживающие факты, он был живой.

Его силуэт был обведён по контуру толстой чёрной линией и залит интенсивным бирюзовым цветом, а ещё он немного, самую малость, просвечивал, так что Джефф мог видеть стакан с карандашами на столе, даже когда кролик его загораживал. Самому кролику эта прозрачность ничуть не мешала: он бодро шевелил ушами, он воинственно топорщил свои острые и длинные, как сосновые иголки, усы; он задирал голову и рассматривал светильник на потолке, он подлезал под руку господина Ёсикавы и наблюдал, как тот скупыми, отточенными движениями что-то рисует.

С одной стороны, Джефф в детстве пересмотрел целую кучу фильмов, где обычные актёры вовсю общались с мультяшками, но одно дело — смотреть на экран и знать, что это результат комбинированных съёмок, и другое — видеть собственными глазами, как синий кролик суёт свою любопытную мордочку в рисунок господина Ёсикавы. Тем временем зверьку надоело следить за творческим процессом, он отскочил к самому краю стола и сел на его край, болтая лапами и глядя прямо в зал. Джефф мог поклясться, что кролик рассматривает зрителей, переводя взгляд с одного фаната на другого.

Не дожидаясь, пока кролик примется сканировать и его тоже, Джефф вытащил номокар из сумки и положил его к себе на колени. С этого расстояния невозможно промахнуться, грызун был как на ладони. «Докатился ты, барабанщик, охотишься на зайцев в книжном магазине», — подумал Джефф и достал мобильный телефон. В Токио семь вечера, в Стокгольме — полдень. Отличница, учитывая её невнятные завтраки, наверное уже проголодалась. Что ж, пусть выбирает блюдо себе по вкусу, усмехнулся он, набрал в мессенджере: «Основное блюдо или переходим к десерту?», поставил смайлик «череп с костями» и нажал на кнопку «Отослать».

26. Частный сыщик Дзиро Тадзири, Стокгольм

Целую неделю после возвращения из музея и разговора с господином Ёсикавой я по двадцать раз на дню проверял инстаграм Мичико. Настроение у меня было мрачнее мрачного: наслушавшись всяких жутких историй на экскурсии, я чувствовал себя, как в игре «кто расскажет кайдан пострашнее». Ну же, Мичико-тян, хотя бы одну новую картинку! Аккаунт клиента в социальной сети — щедрый подарок для сыщика. Но мне не хотелось листать её фотки без приглашения, словно подсматривать в замочную скважину. Я и так слишком много знал об этой девушке и не был уверен в том, что она отнесётся к моей осведомлённости одобрительно. Так что проверял только, не появились ли свежие кадры. Несмотря на всю мою боевую готовность, я чуть не прошляпил момент, когда Мичико опубликовала новую фотографию.

В то утро мы переписывались с Четвёртой по мессенджеру: сестрица вычитала где-то, что в одном из ботанических садов Стокгольма «произрастает» (это её словечко, я бы сказал просто «растёт») какая-то редкая водяная лилия. Я как заслышал про эту фиолетовую редкость, сразу понял — не отвертеться. Так и вышло: мне надлежало как можно скорее, лучше всего — сегодня, дойти до Бергианского ботанического сада (между прочим, это где-то в районе Васастаден, недалеко от офиса доктора Свантесона), сфотографировать лилию и незамедлительно отправить снимок заказчику. Когда речь идёт о гербарии Четвёртой, с ней лучше не шутить. Под конец разговора она прислала смайлик со своим любимчиком: ниндзя Наруто грозно смотрел на исполнителя (на меня), как бы говоря… В общем, все всё поняли. Я заверил сумасшедшую натуралистку, что выхожу немедленно, а сам втихаря слинял на кухню приготовить себе небольшой перекус в дорогу. Пообедаю в парке на скамейке. Мобильный я положил в задний карман джинсов и принялся перекладывать рис-такикоми из рисоварки в о-бэнто. У меня не было времени красиво нарезать к нему свежую морковку и дайкон, но такикоми и сам по себе хорош.

Пока я возился с рисом, в мобильном снова звякнуло. Я подумал, что сестрёнка прислала ещё одного сердитого Наруто, и решил не отсвечивать, пока не закончу. Когда же я наконец удосужился проверить сообщения, выяснилось, что Мичико повесила новую фотку, да ещё и с точным указанием места съёмки. Йоу, супер! На фотографии был запечатлён большой аквариум с пёстрыми карпами-кои. За ним виднелся типичный дворик японского дома с маленьким прудом. Озадаченный, я ещё раз проверил локацию: снимок сделан в центре Стокгольма, в какой-то дизайн-студии. Они что, разбили японский сад прямо в помещении? Я бросил в рюкзак готовый о-бэнто и выскочил из дома. На улице ослепительное июльское солнце неумолимо переплавляло жаркое утро в ещё более жаркий полдень. Надеюсь, Мичико задержится у аквариума, пока я до него добираюсь!

Через тридцать минут я, запыхавшись, стоял на ступеньках у стеклянной двери, на которой висело ярко оформленное объявление, всё в оранжевых рыбках. В тексте говорилось, что владелец помещения недавно ездил в Токио и посетил там аквариумную выставку. Увиденное так его ошеломило, что он договорился с организаторами выставки и привёз небольшой её фрагмент в Стокгольм. Фрагмент назывался «Арт-объект „Времена года“» и, как было написано внизу плаката, являлся блестящим образцом японского дизайнерского искусства. Я хмыкнул. Немудрено, что японская девушка, выбравшая для своего инстаграма название «Золотая-рыбка-из-Синдзюку», это мероприятие не пропустила.

Я толкнул дверь. Внутри оказался самый обычный интерьерный магазин, каких много здесь, в Стокгольме: мебель, светильники, картины. Не одной, так сказать, IKEA жив шведский человек. Посетителей хватало, но обошлось без толкотни: магазин был просторным, и анфилада помещений шла, видимо, по периметру всего здания. Я потоптался у входа, заглянул в ближайший ко мне отдел, где два человека с деловитым видом стояли у стопки персидских ковров (может, и не персидских вовсе, но так в моём представлении должны выглядеть именно персидские). Один из них, возможно, продавец, с видимым усилием листал эту стопку, как книгу, а второй, наверняка — покупатель, щурил глаза, задумчиво цокал языком и всё никак не мог выбрать. Увидев меня, продавец с облегчением бросил наполовину перевёрнутую ковровую страницу (покупатель застыл в позе мыслителя над блёкло-голубым полотном с развесистым гранатовым деревом) и спросил, чем может быть полезен. Я сказал, что хочу взглянуть на арт-объект «Времена года». Он кивнул, проводил меня до винтовой лестницы в соседнем отделе и, вздохнув, вернулся к своему гимнастическому снаряду. По лестнице уже поднимались парень с девушкой, и я последовал за ними.

На втором этаже не наблюдалось ни череды комнат, ни высоких зеркальных окон от пола до потолка. Зато там обнаружился огромный затемнённый зал со светящимся экраном на стене и десятком широких скамей, расставленных в произвольном порядке. Почти все они были заняты, мощный кондиционер гонял по залу прохладный воздух, пахнущий чем-то цветочным, из динамиков по бокам экрана лилась тихая музыка. Клёвое место, особенно если попасть сюда из уличной жары и сутолоки. Когда мои глаза привыкли к темноте, я понял, что экран на стене — вовсе не экран, а тот самый арт-объект «Времена года», о котором говорилось в табличке на двери. Эх, вот как бы рассказать о нём поточнее, я ведь не большой умелец описывать арт-объекты. Наверное, больше всего это было похоже на стеклянную стену, внутри которой в прозрачной воде плавали трёхцветные карпы «кои», у нас их ещё называют парчовыми. Карпов было много, целая стая! Но и аквариум был огромным. Думаю, в длину он был не меньше восьми метров, а в высоту метра два точно.

Вальяжные рыбы медленно парили в воде, а на стене за ними сменялись классические виды моей страны, снятые в разное время года. Зелёная бамбуковая роща, огненно-алый клён в парке. А вот и внутренний дворик дома с прудом, который был на фотографии Мичико. Похоже, за аквариумом находился дисплей, на котором крутили закольцованный ролик. Белый карп с чёрными кляксами на спине неторопливо проплыл над заснеженным склоном Фудзи под еле слышный звон колокольчика. Йоу, красота-то какая! Тряхнув головой, я отвёл глаза от аквариума: я же не за карпами сюда пришёл, а за золотой рыбкой. И я сразу её увидел. Девушка, чьи портреты я наловчился рисовать почти с закрытыми глазами, сидела на самой ближней к стеклянной стене скамье.

В кармане звякнул мобильный. Не иначе, Четвёртая начала терять терпение. Вот приспичило же человеку полюбоваться на фиолетовый цветочек! Цветочек, между прочим, никуда не убежит. Я перевёл телефон в беззвучный режим и, осторожно лавируя в темноте между людьми и скамейками, подошёл к Мичико. По её лицу пробегали тени, но я сразу увидел, что в жизни она гораздо милее, чем на своей фотографии или на моих набросках.

— Не помешаю?

Она рассеянно кивнула. А когда секунду спустя она всё же перевела свой взгляд со стены на меня, я почувствовал что-то вроде лёгкой досады. Стоило искать девушку своей мечты, чтобы она первым делом уставилась на тебя, как на неведомого зверька в зоопарке? Не, серьёзно: неужели цвет моих волос делает меня таким уж необычным? Между прочим, куча народа в Токио выбеливает волосы, а в районе Акихабара, где бродят толпы фанатов аниме, белые или голубые парики — рутина и клише. К слову сказать, в Акихабаре на меня оборачивались гораздо реже, но это же не повод, чтобы переезжать туда жить, правда же? Я собирался поворчать про себя ещё капельку, но не выдержал и выпалил с размаху:

— Простите, а почему вы так на меня смотрите?

Она моргнула, смутившись. Ресницы у неё, кстати, именно такие, как я себе и представлял: длиннющие.

— Ох, это вы меня простите. Просто… Вы напомнили мне одного моего друга… Приношу свои извинения, это страшно невежливо так таращиться на человека, — она окончательно смутилась и опустила голову.

— Ничего, я привык. А что, мы действительно похожи?

— Да. Вернее… Я думаю, сейчас он выглядел бы именно так. В последний раз, когда я его видела, мне было десять лет.

Я начинал догадываться, о ком говорила Мичико.

Мы помолчали, наблюдая, как гладкие рыбы с причудливыми пятнами на шкурах плавают между мшистыми кочками в зарослях весеннего леса. Краем глаза я поглядывал на Мичико, однако моя обычная болтливость, частенько выручавшая меня в сложных ситуациях, решила взять отгул и уехала в дальние края. Я пытался придумать, какой вопрос задать следующим, чтобы не спугнуть Мичико. Она и сама напоминала мне осторожную рыбку: одно неуклюжее слово, и я больше никогда её не увижу.

Если моя догадка верна и я похож на её инвиза, то становится понятным, почему господин Ёсикава поручил именно мне поговорить с ней. Девушка, даже самая замкнутая, отнесётся с большим доверием к незнакомцу, если он похож на её близкого друга. Вообще-то лично мне кажется, это не самая гениальная идея; я понятия не имею, чем она может обернуться. Но чего я делать точно не стану, так это изображать из себя случайного незнакомца. Терпеть не могу врать, в том числе и потому, что враньё существенно тормозит мою болтливость. Ну, когда она (моя болтливость) со мной, а не пьёт коктейли под зонтиком на пляже. Наконец я решился:

— Простите великодушно, но я знаю, как вас зовут. Вы — Мичико Ёсикава, не так ли?

Она вздрогнула и посмотрела на меня почти испуганно. А ещё мне показалось, что в её глазах блеснула искорка надежды, будто золотистая рыбка махнула хвостом.

— Кто вы? Мы были раньше знакомы?

— Ох, простите, — я отчаянно замотал головой, — вы неправильно меня поняли. Мы никогда не были с вами знакомы. Просто… Просто ваш отец попросил меня поговорить с вами.

— Мой отец?

Прикольно, меня всегда смешила манера персонажей аниме вечно повторять реплики своих собеседников, будто они не расслышали, что те сказали, с первого раза. Однако в жизни именно так всё и происходит. Ты говоришь девушке про её отца, и она тут же переспрашивает тебя: «Мой отец?» Впрочем, у Мичико это получилось вполне естественно. Я кивнул, подтверждая.

— Понятно, — она расправила юбку на коленях. — Прошу извинить моего отца за беспокойство. Он волнуется за меня, будто я всё ещё маленькая девочка. В детстве он даже выбирал мне друзей. А вас как зовут? Вы что же, специально для разговора со мной приехали из Токио?

— Меня зовут Дзиро Тадзири. Я из Камакуры. И — нет, я не приезжал специально… Вообще-то, я теперь здесь живу. Учусь на архитектора в Королевском технологическом.

— А что вы ещё обо мне знаете, Тадзири-сан? — В голосе её не было враждебности, и я немного успокоился.

— Ну… Если честно, то довольно много… Я знаю, что в детстве у вас был инвиз, который потом пропал… Знаю, какое отношение к этому имеют компания «Nomokar Inc» и ваш отец… ну и знаю, какой у вас ник в инстаграме, — твёрдо закончил я, хотя перечисление этих фактов ужаснуло бы любого, кто трепетно относится к своему личному пространству. Если Мичико сейчас встанет и уйдёт, я не буду её винить. Чувствуя себя разоблачённым шпионом, я старательно пялился на абстрактные узоры, сменившие мирные сельские пейзажи позади невозмутимых рыб. А когда искоса посмотрел на Мичико, то увидел, что она тоже безмятежно наблюдает за ними. То ли повторяющиеся узоры действовали на неё умиротворяюще, то ли эта девушка была гораздо увереннее в себе, чем мне показалось сначала.

— Ого, — слабо усмехнулась она через долгую-долгую минуту. — Немало. Вы прямо сыщик какой-то.

— В точку! — обрадовался я продолжению разговора. — Но сыщик начинающий, поэтому делаю много ошибок. Есть ещё над чем работать!

За нашей спиной кто-то громко охнул, и девчачий голос воскликнул по-английски: «Слушай, а это вообще реально? Это же жахнуться можно, как они это сделали?», а мужской добавил восхищённо: «Во дают! Я всегда знал: японцы в технологиях красавчики!»

Мы с Мичико переглянулись и тихонько рассмеялись. Но зрелище и на самом деле было завораживающее. Компьютерная музыка, сопровождающая чёрно-белые зигзаги, закончилась, на экране появились финальные иероглифы. Через пару секунд ролик с пейзажами пошёл по новой.

— Вы похожи на моего инвиза, Тадзири-сан, — негромко сказала Мичико, провожая взглядом розовые лепестки, падающие с деревьев на мерцающей стене.

Бинго! Ну хоть в чём-то моя интуиция меня не подвела.

— Он тоже был альбиносом?

— Да, но это не так важно… Он был мне другом. Хотя, — добавила она после короткой паузы, — сейчас я уже в этом не уверена.

— А что, он действительно был невидимым?

— Угу… Но разве видимость определяет, друг это или нет?

Я промолчал. Вопрос был чисто риторическим.

— Но знаете… Я ведь до сих пор не знаю, был ли Одуванчик опасным инвизом, — неожиданно пожаловалась она мне.

— О, я тоже пытался в этом разобраться! — чуть не подпрыгнул на скамейке я. — Даже в номо-музей ходил.

— Да? И что вы по этому поводу думаете?

— Ну… Выбор как бы небольшой… Думаю, в этом вопросе вам придётся положиться на «Nomokar Inc» и на их экспертизу. У вас же была страховка?

Мичико кивнула.

— Вот видите! А страховку без экспертизы не делают. Значит, сначала провели экспертизу. Надеюсь, она была безошибочной.

— Я тоже на это надеюсь, — невесело отозвалась Мичико, и мы снова замолчали, глядя на стену перед собой. Неторопливые карпы, будто маленькие пятнистые дирижабли, теперь парили среди облаков, а их тени, повторяя движения своих хозяев, скользили по полю жёлтых нарциссов.

Грустную девушку можно развеселить едой, во всяком случае, это всегда срабатывало с моими сестрицами.

— Ёсикава-сан, а вы не голодны? У меня с собой есть рис-такикоми, хотите, поделюсь с вами?

Я потянулся за рюкзаком, но она покачала головой:

— Спасибо, Тадзири-сан, есть совсем не хочется…

— Ну… Тогда хотя бы чаю?

— Ой, чаю — с удовольствием, — обрадовалась Мичико, и я полез за термосом.

Достал из рюкзака две маленькие чашечки-юноми[12] и осторожно налил чай в обе. Четвёртая вечно потешается над тем, как много всякой ерунды я с собой таскаю. Она говорит, что мой рюкзак напоминает ей бездонную сумочку Гермионы Грейнджер, а я просто люблю, когда у меня всё под рукой. Не будь в рюкзаке юноми, пришлось бы пить из крышки, по-походному.

Мичико отпила немного чая.

— Вкусно, спасибо! — она постучала по крышке, на которой был нарисован Тоторо. — У меня был точно такой же, представляете? А о-бэнто для школьного обеда мне всегда собирал мой отец.

— Ваш отец? — переспросил я автоматически.

— Угу. Он выкладывал из еды смешные картинки, такие забавные, что иногда мне жаль было их есть, — улыбнулась она.

— А нам о-бэнто готовила мама. Всем пятерым.

— Пятерым? — Мичико широко раскрыла глаза. — У вас есть братья?

— Ни одного, — я сделал очередной глоток из юноми. — Зато у меня есть аж четыре клёвые сестры. Это, как вы понимаете, бомбическая бомба.

Мичико прыснула.

— Да уж, могу себе представить. Четыре сестры, — повторила она мечтательно. — Ещё какая бомба!

Я хмыкнул. Ну, то есть я как бы согласен, это клёво, но есть и нюансы. Я вспомнил Гуннара Кнудсена с его мечтой о брате — что ж, я его отлично понимаю.

На скамье неподалёку тихонько захныкала маленькая девочка, спавшая в раскладной коляске, пока её мама мечтательно рассматривала смену сезонов в Японии. Теперь она проснулась и потребовала яблоко, а ещё попить и обнимашки. Яблоко было выдано, и оно заняло малышку на какое-то время. Однако всё на свете когда-нибудь заканчивается, яблоко из маминой сумки — не исключение. Мерцающая стена не привлекла её внимания, и тогда мама дала ей меховой мячик с колокольчиком внутри. Забавляясь звоном, малышка потискала мячик пару секунд, а потом запулила его в нашу сторону. Мы с Мичико переглянулись. Улыбаясь, я поднял мячик, подкатившийся к нашим ногам. Малышка, которой от силы было года два, отважно преодолела расстояние между скамьями и встала перед нами, раскачиваясь на своих маленьких неверных ножках. Игрушка её не интересовала. Она переводила взгляд с меня на Мичико, а потом, будто выбрав, решительно полезла ко мне на колени. Мы рассмеялись, а малышка, устроившись поудобнее, с серьёзным видом потрогала меня за нос. Тут прибежала её матушка и, бормоча извинения, унесла девочку обратно. Следом я отнёс мячик.

Когда я вернулся, у Мичико звякнул мобильный телефон, наверное, пришла эсэмэска. Я деликатно отвёл глаза, пока она читала сообщение.

— У кривой ветки и тень кривая, — пробормотала Мичико, глядя на экран. — Зачем я вообще это затеяла…

— Что? — переспросил я.

— Неважно, не обращайте внимания, просто мысли вслух. Тадзири-сан, а вы селёдочник или пирожник?

— Понятия не имею. А что это значит?

— Ну… Вы больше любите солёное или сладкое? Вот, скажем, если бы вам пришлось выбирать между рыбным пирогом и сладкими булочками, вы бы что выбрали?

Она бросила на меня внимательный взгляд и снова отвела глаза.

— Я — селёдочник, — уверенно сказал я. — Хотя от сладкого никогда не отказываюсь, тем более от булочек. А вы?

— А я предпочитаю сладкое. Скажем, булочки с корицей. Пожалуй, так и напишу: «Бу-лоч-ки с ко-ри-цей».

Мичико быстро набрала ответ, дождалась, пока звякнет подтверждение получения на той стороне, и убрала мобильный в сумочку. Снова посмотрела на меня, и улыбка расцвела на её милом лице.

— Рада познакомиться с вами, Тадзири-сан. Можно я буду звать вас Дзиро?

Мне захотелось заорать от счастья, но я только кивнул в ответ. Как не устаёт повторять Четвёртая, сдержанность украшает мужчину. Кстати, о Четвёртой. Я достал свой мобильный и проверил входящие. Так и есть, два пропущенных звонка и один Наруто, целящийся мне в глаз сюрикэном[13].

— И я тоже ужасно рад! И кстати, не хотите сходить в местный ботанический сад? Это здесь недалеко. А то мы этот арт-объект уже до дыр просмотрели, того и гляди, аквариум даст течь.

Мичико рассмеялась, и мы пошли к выходу. Проходя мимо скамейки, где сидела мама с девочкой, я подмигнул малышке, и она помахала нам ладошкой на прощанье.

27. Синий Кролик, супергерой суперманги, мастерская в доме в Синдзюку, Токио

Вчерашняя презентация «Пудинга из Тапиоки» прошла замечательно! Мой мангака, как я и ожидал, взял меня с собой, и я прекрасно провёл время. Правда, был там один чудной момент, когда мне страшно захотелось оттуда смыться. Какой-то странный гайдзин[14] сидел неподалёку, и от него исходило смутное ощущение опасности. Вопрос дня: есть ли нервы у нарисованного кролика? Вчера они у меня определённо были. Непривычное чувство. Теперь мы дома, а мне до сих пор не по себе. Не понимаю. Может, я вчера ненароком превратился в Сверхнервозного Кролика? Я стараюсь не фокусироваться на этой мысли и сижу себе на столе у своего мангаки, любуюсь, как он делает наброски для своей новой манги. Когда мой мангака делает перерыв, чтобы заварить себе чаю, я смотрю в окно мастерской. Кажется, я уже говорил, что отсюда отлично видно старое гинкго в саду. Знаю, вы мне не поверите, мне и самому не хочется в это верить, но… Но мне кажется, что жалюзи в окошке домика на дереве чуть приподняты. Будто кто-то наблюдает за мной и моим мангакой. Расшалившиеся нарисованные нервы. Забавно.

28. Сообщение без подписи, отправленное из домика на дереве и полученное адресатом

Командор! Мне удалось выбраться из лабиринта. Теперь я ищу своего Развлекателя. Когда я найду эту девчонку, я буду знать о случившемся всё.

[1] Исикари-набэ — лосось, тушёный в бульоне с овощами.

[2] Тамагояки, тамаго-яки — блюдо японской кухни, сладкий или пряный омлет. Готовится тонкими слоями, которые один за другим с помощью палочек сворачивают в рулет.

[3] Цукемоно — японские соленья, способ солить овощи, в том числе и квасить редиску дайкон.

[4] Моти с голубикой — маленькое пирожное, мягкий круглый шарик из рисового теста с начинкой из голубичного джема.

[5] Чертополох — национальный символ Шотландии.

[6] A bad penny always comes back — «Фальшивая монета всегда возвращается», старинная английская пословица.

[7] «V» — по всей видимости, сэр Джейкоб имел в виду слово «victim» — «жертва».

[8] Содзу — садовое устройство из бамбука, движимая часть которого издаёт ритмичный стук под действием протекающей через него воды. Изначально содзу задумывалось, как приспособление для отпугивания птиц и животных.

[9] Хокку авторства Мацуи Басё, 1681 год, перевод Дмитрия Смирнова-Садовского.

[10] Хикикомори — Министерство здравоохранения Японии определяет хикикомори как лиц, отказывающихся покидать родительский дом, изолирующих себя от общества и семьи в отдельной комнате более шести месяцев и не имеющих какой-либо работы или заработка.

[11] Кайдан — традиционный фольклорный жанр в Японии, призванный испугать слушателя; рассказ о встречах со сверхъестественным: привидениями, демонами, ведьмами и мстительными призраками.

[12] Юноми — чашечка для зелёного чая, который подается вместе с суши.

[13] Сюрикэн — японское метательное оружие, клинок с острыми краями. Может быть изготовлен в виде звёздочек, игл, гвоздей, ножей, монет и так далее.

[14] Гайдзин — сокращение японского слова гайкокудзин, обычно переводится как «иностранец», либо как «человек извне».